— Во всяком случае, — уточнил я, — можно с определённостью сказать, что он умер не от старости или какой-то болезни. А можно ли с той же уверенностью сказать, что он был отравлен, то есть умер насильственной смертью?
Доктор утвердительно кивнул.
— Да, с абсолютной уверенностью. Смерть от сильнодействующего яда. Гемолиз…
— Хорошо. А что вы скажете о враче, давшем в данном случае заключение о смерти в результате коронарного тромбоза?
Доктор выпрямился и застыл, словно его хватил столбняк.
— Я не уполномочен делать какие-либо заключения, мистер Гудвин.
— Я не прошу вас их делать, меня интересует ваше собственное мнение.
— У меня его нет.
— Вы хотите сказать, что оно у вас есть, но вы с ним ни за что не расстанетесь и оставите при себе как память о нашей встрече. Ну, ладно. Всё равно спасибо.
Покидая здание суда, я было подумал, не заглянуть ли ради шутки к адвокату Дервину и попросить ли у него телефон его приятеля Бена Кука. Но моя голова была занята делами поважнее. Когда я наконец снова добрался до клуба «Зелёные луга», было уже за полдень, и я начал подозревать, что день будет неудачным до конца, если мне не повезёт и я не встречусь с доктором Брэдфордом.
Мальчишки, подносчики мячей, вернулись с поля, и мастер представил их мне. Мы быстро договорились: я предложил им бутерброды, бананы и мороженое с пивом, если они посидят со мной где-нибудь в тенёчке. Там и перекусим и попьём пивка. Разумеется, я не оплачу им потерянное время. Они согласились, мы раздобыли еду и нашли подходящее тенистое дерево.
Один из парнишек, худенький, бледный, с русыми волосами, чаще других обслуживал Мануэля Кимболла, а другой был подносчиком мячей у Питера Оливера Барстоу. Это был коренастый, с шустрыми глазами и веснушчатым лицом мальчуган, которого звали Майк Аллен. Мы устраивались под деревом и ещё не приступили к еде, как он вдруг сказал:
— Знаете, мистер, нам не платят.
— Что ты хочешь сказать? Что вы работаете бесплатно?
— Нам не платят, когда мы не на поле. Так что никакого потерянного времени у нас нет. Мы всё равно сейчас не работаем.
— Неужели? Что-то ты слишком честен. Будешь так продолжать, место в банке тебе обеспечено. Ну-ка, ешь свой сандвич!
Пока они ели, я как бы невзначай завёл разговор о Барстоу и игравшей тогда четвёрке. По тому, как мальчишки бойко затараторили, я понял, что всё это они повторяли уже раз сто перед прокурором Андерсоном, сыщиком Корбеттом, приятелями по работе, перед родными дома и одноклассниками в школе. Мальчишки были словоохотливы и готовы отвечать на любой вопрос. Это не давало мне оснований надеяться, что они скажут что-то новое. В их сознании уже застыла некая картина, и они сами уже в неё поверили. Впрочем, я ничего особого и не ждал, но помнил поговорку Вулфа, что монетка, которую ищешь, может закатиться в самый тёмный уголок, куда не проникает свет. Версии, услышанные от Ларри Барстоу и Мануэля Кимболла, казалось, не могли иметь вариантов. Когда мальчишки всё съели, я, наблюдая за ними, пришёл к выводу, что бледнолицый уже ничего мне не скажет, и отпустил его. Майк остался. Это он обычно таскал на поле сумку Барстоу и собирал его мячи, к тому же он показался мне более смышлёным, и я надеялся, что, может, он что-нибудь заметил, например, как вёл себя доктор Брэдфорд, когда появился на поле. Но он меня разочаровал. Он только запомнил, как доктор запыхался от бега и как все его ждали. Когда Брэдфорд, осмотрев Барстоу, поднялся, то был очень бледен, но спокоен.
Я спросил о сумке с клюшками. Парнишка утверждал, что поставил её в машину Барстоу, прислонив к переднему сиденью.
— Ты был расстроен, Майк, и мог чего-то не запомнить, — убеждал его я. — В таких случаях люди всегда нервничают и расстраиваются. Может, ты поставил сумку в другую машину?
— Нет, сэр, я не мог этого сделать. Другой машины там не было.
— Или взял чью-то другую сумку?
— Нет, сэр, я не растяпа какой-нибудь. Когда работаешь здесь, то глаз уже намётан, всегда проверяешь по головкам, все ли клюшки в сумке. Когда я поставил сумку в машину, я пересчитал клюшки и заметил, что все они новые.
— Новые?
— Да, сэр, новые.