— Да, Оля… Сейчас выезжаем… Жди. — трубка легла на рычаги — Пошли, Костяй, Олю привезём. Она уже уложила спать учеников. Пошли-пошли, никто тебя не побьёт… х-ха… в моём присутствии.
У меня над головой хлопнуло закрывшееся окно.
Я попыталась встать, но мышцы занемели и я упала на мокрую землю.
«Они погибли, Рыжая… Автокатастрофа. Здесь, в Крыму. На Южном берегу…»
Чернота, густая, вязкая чернота. Бездонная чёрная пропасть… Я сижу в грязи, я вижу мокрый сад, где мы играли, рвали вишню и абрикосы, за спиной у меня — стена дома, где мы росли пять лет… А я падаю в пропасть и не могу задержать падение…
Где-то в этой черноте чавкает душ, орёт детдомовская воспитательница: «Все сняли трусы! Живо! Проверка на чистоту!»… А рука, которую Он часто клал мне на плечо, была такой тёплой, ласковой… Тётя Оля купала нас, маленьких, в большом жестяном корыте и, чтобы мы не капризничали, разрешала брать с собой любимые игрушки… А вот мы трясёмся учебной рысью на широкой спине Рубина и Он — наш любимый тренер! — советует: «Спину ровно! Что ты горбишься, как кошка на заборе?» И мы с Боргзом опрокидываем в кусты Крапивиху… Прыгаем высоченный тройник…
Почему так больно?!
Может, это разрывается сердце?
Наверное, так умирают… Ну и ладно.
Далеко от меня, в другом мире, завёлся мотор машины, скрипнули ворота — открылись, а потом закрылись.
Где-то живёт моя мама… Моя настоящая мама! И может быть, у неё на комоде стоит фотография маленькой девочки в траурной рамке — моя фотография.
Мама!
Мамочка моя!
Все люди на свете появились потому, что их родители друг друга любили. Пусть недолго, но любили. Мы родились потому, что так захотел Он. Он принял решение, что мы должны быть, принял за наших родителей. И вместо нас решил, кем должны мы стать. Первое поколение… Нас вывели как породистых животных.
Мы и наши лошади — как замок и ключ. Чистой крови скакуны и чистокровные спортсмены, мы созданы для того, чтобы вместе преодолевать высокие препятствия.
Мы созданы кентаврами — по чужой воле, по хладнокровному решению.
А я ещё радовалась нашему с Боргезом взаимопониманию, нашему полному слиянию. Оказывается, ни он, ни я не при чём.
Наша судьба была решена задолго до рождения, наш жизненный путь начерчен заранее обычным человеком, который пьёт водку, любит деньги, врёт, когда это выгодно.
Наверное, он точно дозировал строгость и ласку в обращении с нами, чтобы мы развивались по намеченной программе…
И то, что он меня называал «Рыжая», и говорил это слово немного протяжно, так, что замирало сердце — тоже было в программе!
И выгнал он с работы Витьку вовсе не потому, что заботился о нас — просто Анина любовь не входила в его программу!
И пообещал Машке, будто сможет она выбрать новую лошадь, не потому, что видеть не мог, как она превращается в куклу — просто если Машка не будет работать, драгоценный экземпляр «первого поколения» новой породы пропадёт впустую…
Я поняла, что не хочу и не могу больше жить.
А белый пёс повизгивал у меня над ухом и лизал большим тёплым языком лицо. В мыслях у него сквозило недоумение: почему человек сидит в грязи и не идёт домой?
Сеялся мелкий-мелкий дождик. Ночное небо слегка светилось — за тучами взошла луна. Черные кроны полуоблетевших деревьев были неподвижны.
Мне хотелось уснуть, а потом проснуться так, чтобы забыть про этот разговор.
Зачем я хотела знать правду? Зачем?!
Ведь в который уже раз получилось именно так, как я хотела: желала знать всё о своих родителях? — вот тебе правда, получи и распишись…
Веки сделались тяжёлыми от слёз, я не могла пошевелиться, глаза закрылись, я решила, что это уже умирание, потому что нельзя ведь жить после того, как узнаешь — такую! — правду… Она была как яд — всё прошедшее и будущее отравила предательством и ложью.
Угол дома сделался необычайно притягательным, об него запросто можно разбить голову…
Ведь дверь между жизнью и смертью не закрыта, только заперта, вполне годится как последний выход, когда ничего уже не светит…
Померещились ещё перерезанные вены, но тут я вспомнила, что Боргез привязан к большому камню у входа в пещеру на горе Биюк-Тау, он один, ему страшно и он будет долго и мучительно умирать от голода и жажды, если я сейчас умру от правды.
Встала.
Пошла.
Неуклюже перевалилась через забор.
От дождя куртка стала очень тяжёлой и давила на плечи. Холодно почему-то не было.
За моей спиной светились окна. Так тепло и гостеприимно светятся только окна чужих домов.
Пустота, в которую я летела, становилась черней и черней.