В комнату ворвалась Верка и, не замечая, что влезла некстати, c размаху уселась на кровать рядом со мной.
— О! Проснулась наконец, Светка! Чего сидишь, собирай вещи! Я уже сложилась. Здоровый рюкзачина вышел! — тут она обратила внимание, что попала не в такт своими словами, поглядела на Машку, потом — на меня. — Ну что вы… Ой, какие вы нудные! Ещё не хватало на колени броситься: «Владимир Борисович, Константин Петрович, простите нас, пожалуйста!» Ну вас к чёрту, только настроение портите!
Так же резко, как села, она вскочила, вышла, хлопнув дверью, ио сразу стали заметнее тонкие трещинки в стене у косяка.
Я посидела, потом тоже поднялась:
— Схожу посмотрю, как Борька.
Больше всего я боялась, что увижу Боргеза таким, каким он был вчера ночью — стоящим с понурой головой, опущенными в сторону ушами. Вдруг навсегда он станет печальным, слишком вдумчивым — словом, перестанет быть собой?
Ничего подобного!
Меня приветствовали радостным негромким гогоканием, меня по-дружески пихнули носом и тут же заключили шеей в прочное кольцо, прижав к рыжему плечу. Снизу на меня косил, сверкая белком, внимательный дурашливый глаз. Верхняя губа чуть-чуть подрагивала, но одновременно дружески куснуть и продолжать меня удерживать было невозможно. Я почесала коротенькую шёрстку на переносье и посоветовала:
— Хватит, дурачок…
Боргез решил, что держал меня в плену совершенно достаточно для того чтобы я поняла, какой он, жеребец, сильный, а когда отпустил, то фыркнул и отскочил в сторону, сделав вид, будто страшно боится моего несуществующего гнева. Ещё бы, я ж такая здоровенная человечина, головой до холки не достаю, я ж могу что угодно с несчастным четырёхлеткою сделать…
Послышался скребущий звук и за решёткой, закрывающей неширокую щель между потолком и стеной соседнего денника, появились чёрные, с розовым внутри, раздувающиеся ноздри, блестящие любопытством глаза, ушки — стрелками… Баянисту стало интересно, что там у нас происходит, по какому поводу топот-грохот и фырчание. Он поднялся на задние ноги и заглядывал, задевая копытами подогнутых передних ног белённые кирпичи.
Боргез заметил это явное посягательство и кинулся на стенку, прижав уши. Баянист тут же исчез, а из его денника через кормовое окошко в наш денник просунулся Арсен:
— Светка, привет! Я — к вам. Можно?
— Давай, только не в окно! Сверзишься!
— Ну, вот ещё… — Арсен уцепился за решётку покрепче и вдруг смешно взвизгнул: — Байка! Сволочь!
Конечно, Баянист своего всадника любил. Но не ущипнуть кончиками зубов за соблазнительно торчащий из окошка зад или тощую ногу… Ах, не требуйте невозможного!
Наконец Арсен сполз головой вниз в Боргезову кормушку, перевернулся в ней и спрыгнул на пол. Между прочим, времени он затратил на это втрое больше, чем если бы просто и незамысловато воспользовался дверью. Я хотела сказать кое-что на эту тему, но почувствовала, что ему совсем не до шуток.
— Ну, что?
— Понимаешь, Светка… Такое дело….
Он стоял, привалившись спиною к кормушке и разбрасывал ногой солому на полу. Боргез подошёл, брезгливо понюхал его одежду, пахнущую Баянистом, хотел укусить, но подумал и кусаться не стал, длинно фыркнул и отошёл. Я не мешала Арсену собираться с мыслями и наконец он спросил:
— Ты говорила… Короче, ты знаешь, где моего отца похоронили?
— Знаю.
— Ну, где?
Я молчала, не зная, как рассказать, что закопал Николая Зуенко Завр далеко не в лучшем месте. Арсен торопливо стал объяснять:
— Понимаешь, вчера, насчёт мяса Акташу… Я просто так сказал, от злости. А сейчас мне хотелось бы, чтобы не говорил такого. Ведь если бы не он, меня бы не было на свете. Или был бы не я… Светка, он же меня по всей стране искал! Значит, ему не всё равно… то есть, было не всё равно, жив я или нет. Ну и, понимаешь, говорят, что душа человека сорок дней летает над тем местом, где похоронено тело. Я хочу прийти туда, чтобы он видел — мне тоже не всё равно. И фотографию у Владим Борисыча попрошу, наверное, даст, зачем она ему… И сделаю памятник. Я же здесь останусь, это у вас родители могут найтись, а у меня мама и… папа умерли. Может, разные дедушки-бабушки есть, но на фиг я им нужен? Да ещё с Баянистом…
— Его на могильнике похоронили. Там, где Карагача. Помнишь, дядя Серёжа рассказывал?
— Помню. Только я туда не ходил. Ты мне точное место покажешь?
— Прямо сейчас?
— Ну а завтра вы же с Веркой уедете… Слушай, а Машка там была?
— Была.
— Тогда, если ты не успеешь, я её попрошу. Подожди, а Карагач? Она в курсе, что там Карагач лежит?