Судя по перестрелке и взрывам, за стеной шел жаркий бой. Здесь же все стихло. Тихо потрескивали бревна горящих домов, переговаривались испуганные люди, стонали раненые.
Я с трудом поднялась и побрела к стене, всматриваясь в свежий пролом…
— Даже оружие тебе не дала, чтобы не лезла в гущу, а ты сюда выползла! — Я обернулась к рассерженному доктору и растеряно растянула губы в улыбке.
— Я не успела никуда уйти. Раненых много?
Марина тяжело вздохнула, и к ней вернулось всегдашнее спокойствие.
— Не очень… Э-э, да у тебя кровь? Ты ранена? — Я удивленно посмотрела на себя. На самом деле мои плечи, руки и даже ладони были в крови.
— Наверно осколками льда порезалась… — Несмотря на это, почему-то боли я не чувствовала. — У меня ничего не болит!
— Поговорим об этом позже, когда шок отойдет, — с легким раздражением отозвалась Марина. — Но раз можешь ходить, сбегай ко мне в дом…
— Хорошо, а что сделать? — хрипло отозвалась я. Хотя мне сейчас хотелось прижаться к надежной Марине, и никуда от нее не отходить.
— Мне нужна моя самая большая медицинская сумка, в которой хранятся антисептики и бинты. Принеси…
Я поспешно кивнула, и с опаской оглядываясь на ходу, — пулемет больше не стрелял, взрывов не было, слышны были только автоматные очереди и визжащие звуки настенных пушек Георга, — побежала к домику Марины.
Чем дальше я отбегала, тем тише становились стоны обожженных и раненых, и громче казалась тишина, нарушаемая шепотом укутанного льдом леса.
Неужели все? Как мне этого хотелось! Но, опасаясь даже надеться, я бежала из последних сил к домику доктора, наивно мечтая, что когда вернусь, все кончится и станет как прежде.
В глубине фермы кипела жизнь. Суетились люди: передавая воду, тушили огонь в тех домах, которые еще можно было спасти. А в самом крайнем из сгоревших строений спасали кошку, которая, видимо, вылезла через чердак на крышу и, бегая по задымленному и начинающему гореть краю, оттуда истошно орала.
— Прыгай… вот глупая животина, — негромко выругался невысокий худой мужичок. Остановившись под истошно кричащей серой кошкой. Но, не выдержав ее жалобных криков, сплюнув, он вылил на себя ведро воды, и попытался войти в дом, чтобы спасти животное. Но его схватили и удержали соседи, тушившие дом рядом:
— Не вздумай! Крыша-то совсем прогорела, вот-вот обвалиться! Ты и ей не поможешь, и себя угробишь! А кошка сейчас спрыгнет, кошки — они животинки неглупые! А это Маруська, умная кошка, труженица…
Буквально удерживая смельчака силой, все принялись звать кошку к себе…
Что случилось дальше, я узнала, когда уже бегом возвращалась с сумкой Марины. Возле обрушившегося дома стоял тот мужичок и, прижав к себе спасшуюся кошку, нежно ее гладил. Рядом стояли соседи, которые печально наблюдали, как догорал второй, еще недавно целый дом.
— Вишь, Марусь, пока мы тебя спасали, их дом-то того… сгорел.
Георг
Что такое боль?
Я с трудом закрыл глаза, веки стали тяжелыми, почти неподъемными…
Вес век, замедление мысли… и боль — все так субъективно... Наверное, как и смерть…
Хотя нет, смерть в такой момент, когда остается только сильная боль, это неплохо. Да, боль невыносимая, с радостью сменяю ее на смерть, вот только вряд ли кто хочет меняться. Боль есть боль. Сильная несильная…
Какими формулами можно рассчитать это? Нельзя объективно измерить уровень боли извне. И неважно, чем она обусловлена, даже если только кажется, что она нестерпимая, всеобъемлющая… Единственный способ узнать — спросить.
Если есть, кому спрашивать…
Главное, что рядом никого… почему мне раньше казалось что умирать так, одному, даже лучше? Самообман… На самом деле это даже не успокаивает.
Тишина. Холод. Боль от холода хуже, чем от удара…
Что же с Корбаном? Надеюсь, он погиб сразу, это куда милосерднее, чем слушать эту больную холодную тишину…
Ивета
Все закончилось. Даже не верилось, что земля больше не содрогалась под тяжестью ударов.
Марина сосредоточено возилась с ранеными, отдавая приказы трем помощницам из шести. Остальных здесь не было. Нам повезло, что никто из людей не погиб. Ожоги, осколки, просто травмы от падений, — вокруг лед залитый водой из ведер — в общем, работы у доктора было очень много.
Уставшая и вымотанная больше обычного, Марина, — пусть даже она вела себя как всегда невозмутимо, скрывая все под улыбкой и стараясь поддержать раненых, — постоянно оглядывалась, выжидая возвращение Кнута с отрядом.