Фернандо Магеллан. Том 2

– гневно произнес Антоний. Энрике боязливо прикрыл ладонью рот, засопел в руку.  – Царь Давид грозит злодеям!  – отвлекся священник. Малаец успокоился, но руки не отнял, так и сидел с зажатым носом.

«Да исчезнут, как протекающая вода.
Когда напрягут стрелы, пусть они будут, как переломленные.
Убегут, как распускающаяся улитка; не увидят солнца, как
выкидыш женщины. Прежде, нежели ваши котлы ощутят
горячий терн, свежее и обгоревшее мясо, вихрь разнесет их.
Увидев отмщение, праведник возрадуется; омоет стопы
в крови нечестивого. Человек скажет: “Подлинно вкушать
плод праведнику! Есть Бог, осуждающий на земле!“»

– Понравилось?  – радостно улыбнулся Антоний.

– Нет,  – замотал головой слуга.  – О пальме Соломона мне больше нравится. Соломон любил много женщин, писал о них, а царь Давид грозит всем и жалуется.

– У Соломона – плотская любовь, а здесь – псалмы Господу. Перекрестись, окаянный! За такие мысли Господь накажет,  – припугнул ученика монах.

Энрике осенил себя знамением.

– Псалом номер пятьдесят восьмой тоже называется «Не погуби». «Писание Давида, когда Саул послал стеречь его дом, чтобы умертвить»,  – францисканец прочитал первую строку.

– За что?  – прервал малаец.

Священник подумал и наставительно произнес:

– Плохо служил хозяину.

– Разве у царя есть хозяин?  – не поверил раб.

– Господь всем хозяин,  – не растерялся Антоний.

– Кто такой Саул?  – не унимался Энрике.

– Плохой вождь племени израильтян,  – пояснил монах.  – Замолчи и слушай:

«Боже мой, избавь меня от врагов,
защити от восставших на меня.
Укрой от людей, делающих беззаконие;
спаси от кровожадных.
Сильные воины собираются на меня,
подстерегают душу мою безгрешную.
Без вины моей сбегаются и вооружаются…»

– За что?  – не понял раб.

– За веру.

– За какую?

– Саул с придворными поклоняется языческим идолам, а Давид – Господу. Поэтому они ненавидят псалмопевца, хотят убить его.

– Коли боги плохие, их надо высечь плетью и кинуть на землю в холодное сырое место, как у нас в трюме, тогда они станут послушными, начнут помогать людям. Зачем убивать друг друга из-за духов?

– Сколько раз тебе говорить?  – рассердился монах.  – Бог христиан – самый сильный! Нельзя плевать или сморкаться на Его изображение. За это Он карает смертью. Человек не в силах изменить волю Всевышнего. Наш удел – покоряться Ему! Понял?

– Да, но только не Бог наказывает людей, а хозяин. Это он приказал убить врагов.

– Я вторую неделю читаю Священное Писание, объясняю догматы католической Церкви, а ты как был дикарем, так и остался. Неужели на тебя не снизошла Благодать Божия?

– Никто на меня не спустился,  – признался слуга и попросил прочитать о пальме.

– Хорошо,  – сдался Антоний,  – но потом вернемся к псалмам, выучим целую книжку!

Малаец не возразил. Монах пошелестел помятыми страницами, отыскал нужную главу, воскликнул мальчишеским голосом:

«О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна!
Твои голубиные глаза под кудрями твоими.
Волосы, как стадо коз, сходящих с горы Галаадской.
Зубы, как стадо выходящих из купальни стриженых овец,
У которых по паре ягнят, и бесплодной нет между ними.
Губы твои, как алая лента; и уста любезны.
Ланиты под кудрями, как половинки гранатового яблока.
Шея, как сооруженный для оружий столп Давидов.
Тысяча щитов висит на нем – все щиты сильных.
Два сосца, как пасущиеся между лилиями двойни молодой серны.
Доколе день дышит прохладою, и убегают тени,
Я пойду на мирровую гору, на холм фимиама.
Вся ты прекрасна, возлюбленная моя, пятна нет на тебе…»

(Песн. П. 4, 1–7).

– Ха-ха-ха!  – раздался голос Барбосы.  – Я вижу, ты выздоровел, коли читаешь про любовь!  – смеялся Дуарте у порога адмиральской каюты. Он обернулся к малайцу и брезгливо добавил:  – У, нарядился, дикарь! Брысь со стула! Принеси ужин, сейчас хозяин пожалует!

– Мы изучаем Библию,  – покраснел Антоний,  – псалмы, Евангелия…

– Сосцы серны, лилии, пятна…  – продолжил Дуарте.  – Не припомню их в Новом Завете. Оглох, краснокожий?  – повысил голос на слугу.  – Готовь ужин!