В саду фермера, в ветвях яблонь и груш запутался выцветший оранжевый парашют. В стропах висел Дон — одежда, во всяком случае, была точно его. Вот только высохший скелет, обтянутый морщинистой кожей, мало напоминал весёлого румяного шатена, который отчаянно вопил «Джеронимо!», прыгая вниз…
Фермер с трудом мог связать два слова, и один из рейнджеров Риверы кое-как смог от него добиться, что труп на ферму притащил ветер из Оврага вокруг Итэпу.
Город держался два дня, и конец этому положила толпа, вывалив из бара Галаганна и как по команде уставившись на гору. Все наконец-то увидели, что Итэпу вместо привычной летней зелени разоделась в яркие осенние краски в середине июня.
К вечеру истерика в городе достигла первого пика.
Местные магнаты и парочка самых богатых туристов требовали у мэра немедленно вывезти их отсюда на вертолёте. Мелкая «Стрекоза», в которой было только четыре места, легко могла доставить их на шоссе. Решение сутки назад — оставить вертолёт на самый-самый крайний случай, — перестало казаться правильным. Желание убраться от Итэвилля подальше, немедленно, любым способом жутким иррациональным коконом окутало практически всех. Истерику подогрел слух, что на плато всего два пилота – один работает помощником мэра, а второй – тот самый рейнджер, который два дня назад ушёл в Овраг.
Себастьян Росс, мэр города Итэвилль, сдался первым. Нормальный вроде был мужик, но когда его помощник пришёл к нему домой для обсуждения эвакуации, то пригрозил ему пистолетом и заставил сесть в вертолёт, забрав с собой жену и младшую дочь.
Толпа, которая окружила его дом и требовала принять меры, только увидела, как с дальней площадки поднялась «Стрекоза», подняв вокруг себя рой жёлтых листьев.
Ворота и двери усадьбы мэра снесли за несколько минут. Но ворвавшиеся в дом перепуганные и обозлённые люди застали только Алекса, который обречённо сидел на ступенях мраморной лестницы.
Арчи успел его вытащить в последний момент, иначе сына мэра попросту линчевали бы. Хватило двух выстрелов в воздух, — не столько испугать, сколько на долю секунды ошеломить и переключить внимание толпы, чтобы в эту щель ворваться и утащить в красный Хаммер изрядно побитого парня.
Возможно, ему бы не удалось, если бы не взрыв. Те, кто стоял на крыше дома мэра, кровожадно наблюдая за почти состоявшейся казнью и с отчаянием – за улетающим вертолётом, вдруг заорали, завизжали, и следом за этим на склоне Итэпу что-то грохнуло, взлетело к небу облаком пламени и потянулось серым обречённым дымом.
Убежать мэру не удалось.
Погромы начались почти сразу. Кто-то остервенело запасался продуктами. Кто-то тащил только бухло, с надеждой пережить кошмар в пьяном угаре. Кто-то просто выплёскивал отчаяние и злость, круша всё подряд. Кто-то кинулся в магазины со снаряжением, в безумном желании выбраться с плато самому. Рейнджеры и полиция не успевали ловить этих отчаянных смельчаков. Никогда ещё столько народу не оказывалось в Овраге. Но, пожалуй, именно благодаря этой толпе нашли двоих — тех самых, что ушли на равнину два дня назад.
Наверное, они так и кружили вокруг Итэпу: несколько часов в одну сторону вдоль подножия горы до обрыва вниз, в ущелье, потом обратно в другую, теряя одного за другим из шести человек, почему-то не в силах выбраться со смертельной тропы.
Найденные рейнджеры были старыми. Двадцатипятилетние ребята выглядели как семидесятилетние старики, и в больнице врачи пришли в ужас от того, как быстро те стали прахом фактически у них на руках. Они ничего не могли объяснить, не узнавали родных, не помнили ни себя, ни собственных имён, и только твердили как заведённые — Ралли, Ралли, Ралли...
9.
Поворот. Теперь только по прямой, до самого верха.
Лансен сказал «Излучение». Лансен сказал «сразу После Моста». Лансен сказал «ну как будто прямо из Пещеры, и ещё иногда немножко из Грота», и те, кто был ещё способен слушать, снова посмотрели на Итэпу.
Та облетала. Осенний наряд стремительно исчезал с июньских склонов горы, как волосы с головы ракового больного после химиотерапии. Листья не устилали землю золотым ковром, превращаясь в прах прямо на ветках и осыпаясь вниз серой пылью. И жутким ртом с обломанными зубами ближе к вершине темнел провал Пещеры.