Спустя пару минут он, шатаясь, выбрался из пещеры. Прислонился к каменной стене у порога, сполз по ней, укладывая железный меч поперёк колен. Трясущимися руками вытащил из кармана почти пустую пачку, достал специально прибережённую на этот случай сигарету. Колёсико крутанулось с сухим неслышным щелчком, и он затянулся, тут же закашлявшись. Пальцы выглядели ужасно — морщинистые, в возрастных рыже-коричневых пятнах, перемешанных с брызгами золотой крови. Брызги по краю стремительно чернели и невыносимо жгли, высасывая из Арчи остатки жизни.
Он затянулся ещё раз. Поднял глаза вверх, сквозь седую спутанную чёлку полюбовался на закатное небо. Подумал, что для общего драматизма не хватает какого-нибудь дурацкого символа, вроде стаи пролетающих птиц. Но вместо птиц чёрной точкой перед глазами мелькнула муха. Арчи невольно проследил взглядом, и та беспрепятственно уселась на притащенный из пещеры предмет рядом с ним.
Арчи смотрел, как муха бродит по отрубленной голове Твари, жужжа и потирая лапки, не собираясь ни стареть, ни умирать.
— Триста шестьдесят, — произнёс он так, будто слова жгли язык. Веки закрывались, больше не в силах держать глаза открытыми. Он почти невозможным усилием затянулся, и рука упала рядом с телом. Сигарета ткнулась в камень зажжённым концом, потухая. Арчи удалось ещё раз вдохнуть и всё же оставить последнее слово за собой, — их было триста шестьдесят...
Муха как ни в чём не бывало продолжала ползать по голове Ралли.
Конец
11.
Он замер перед провалом. Тьмы не было на самом деле, в глубине за поворотом виднелся слабый желтоватый свет. Из пещеры сильно пахло озоном, почему-то расплавленным металлом, и ещё чем-то органическим, чужеродным, от чего хотелось свернуться в клубок, спрятаться, закрыть глаза и не открывать их совсем.
— Это ... эта... как её, Ралли... она, понимаешь, сжимает время.
— Сжимает? — переспросил тогда Арчи.
— Сплющивает, спрессовывают, получает из этого энергию и жрёт, если можно так выразиться. Ну, употребляет однозначно, — пояснял Лансен. Лаборатория в стиле ретро-футуризма, дополненная современными приборами бытовой техники, кое-как перепаянными под их нужды, мигала огоньками индикаторов, гудела и пищала неведомыми датчиками. И ещё в ней царил почему-то холод. Но кажется, холодно было только Арчи, и только в области груди, когда он смотрел на поседевшего Лансена, который теперь выглядел вдвое старше, и совсем облысевшего Шона, который подслеповато щурился, разглядывая что-то в микроскоп. А ведь оба почти ровесники ... И оба не были у проклятой горы. Но, кажется, работа с тем же излучением, что убивало город, не проходила бесследно. Арчи посмотрел на перчатку в руке, и подумал, хватит ли этого комбеза образца прошлого века, чтобы защитить его от старения?
— Эта штука, она будто окружена каким-то защитным полем, — объяснял тем времени Лансен, кивая на постамент, внутри которого находились остатки той «штуки», которую они извлекли из пальцев Риверы. — Но стоит к нему поднести что-то железное, как оно разрушается. Правда, железо разрушает всего лишь поле, самому веществу оно не вредит, оно покрепче усиленного титана. А вот кровь...
— Разъедает его, как молоко печеньку, — старческим скрипучим голосом добавил Шон.
— Это штука что, антивампир, что ли?
Неловкая попытка пошутить была встречена гробовым молчанием.
— Мы позавчера нашли Алекса... Он, кажется, окончательно сбрендил, потому что бродил вокруг остатков вышки связи и бормотал что-то вроде «the frumious Bandersnatch», седой, как лунь... Мы... В общем, он… он даже не особо сопротивлялся, когда мы ему всё рассказали... А мы ... — Лансен замолчал, глядя куда-то в сторону, где стояла огромная центрифуга.
— Мы выкачали кровь, отфильтровали и получили примерно четыре грамма железа, — тихо, жёстко и безнадёжно, словно зачитывая список покупок в бакалейной лавке, проскрипел Шон. — Оно разрушает одновременно и поле, и плоть.
Арчи медленно оглянулся в поисках стула. Тупо пошарил взглядом вокруг себя и сел прямо на грязный пол.
— Четыре грамма? — пересохшим гордом спросил Арчи.
— Из одного человека, — больным тающим голосом ответил Лансен.
Те, первые двадцать, все были добровольцами. В основном старики, из которых сила уходила слишком быстро. Они уже ничего боялись, и страх за детей-внуков, которые слишком стремительно росли, взрослели и старели, оказался сильнее страха смерти.