Десятилетний Стиви не оценил. Едва его заставили силой скататься с обрыва вниз, он прилип к стенке и попытался выбраться, ничего не видя и не слыша перед собой. Не раз его ругали за разговорчивость, за слишком громкий голос — а сейчас он молчал, как безумный роя пальцами землю, и вызывая небольшие обвалы из камушков и травы, сыплющейся на его кроссовки. Ему казалось, что ему сейчас разорвёт горло и лёгкие, если он немедленно не выберется наверх, не добежит до дома и не спрячется в руках родичей — мамы, бабушки, отца, сестры — лишь бы кто-то из них там был!
Кто-то дёрнул его за рубашку — и он наконец заорал, так пронзительно и громко, что дёрнувший закрыл уши. Друг не выдержал — он не ожидал, что Стиви будто сойдёт с ума, и наблюдал за ним огромными испуганными глазами. Друг схватил его за спину, потащил к протоптанной тропинке наверх и Стиви ринулся по ней, видя лишь путь к спасению.
Он после этого болел ещё неделю, пропуская драгоценные жаркие дни летних каникул. А когда вернулся, как ни в чём не бывало дурачился, и кричал громче всех, гоняя в салочки, носился на велосипедах и самокатах, и уплетая с лучшим другом мороженое на выданные родителями карманные деньги.
К Оврагу, как его ни звали, он больше не подходил никогда. Особенно в компании. Смотрел издалека, как скрываются на тропинке, ныряющей прямо в Овраг, встрёпанные головы друзей-мальчишек, а затем как ни в чём ни бывало вприпрыжку скакал домой.
А сейчас шестнадцатилетний Стиви смотрел вниз. Овраг прятал дно в тумане — ужасно липком противном тумане, которого не должно было быть посреди солнечного дня. Ему-то казалось, что он вырос, повзрослел, забыл — но тяжёлые молочно-грязные клубы в самом низу так сильно совпадали с придуманной детской страшилкой, что хотелось как в детстве, развернуться и кинуться домой, и чтобы кто-нибудь обнял его, пряча в родном и уютном запахе. Вот только дома никого не было: бабуля умерла, сойдя на нет за день, будто что-то оборвалось в бодрой старушке после исчезновения Моста. Мама сильно сдала и больше не напевала, когда готовила и убирала. А отец, рейнджер, уйдя за помощью После Моста, пропал двое суток назад. Именно тут, в Овраге.
Стиви отошёл назад, поднял голову к небу, зажмурился от ярких лучей. Его пригибало к земле странным контрастом: стоило поднять голову, как всё было почти хорошо — яркий солнечный мирный день, щебет птиц, привычные звуки работающего города за его спиной. Но стоило опустить взгляд — Овраг с туманом на дне пугал до чёртиков, зловещим питоном обвив Итэпу, хвост которого падал вниз, в Ущелье, а голова упиралась в Грот, тёмной пастью зияющий у самого дна. Грот вообще-то, как рассказывали друзья, страшным не был — всего пяток шагов вглубь. Оттуда давным-давно наладились добывать белый камень, да по каким-то причинам бросили, едва начав.
— Надо, — прошептал он сам себе, снова потеющими ладонями касаясь деревянной ограды вдоль протоптанной дорожки. — Там же папа…
Город со своими привычными звуками притворялся, что с ним всё в порядке. Но слишком много людей обращалось в больницу, птицы оккупировали Закатный парк, как сумасшедшие ныряя вниз, в Ущелье, а Итэпу, разодетая в начале лета осенними красками листвы, была совсем-совсем не привычной.
Отца Стиви попросту некому было искать.
Стиви сделал шаг вниз. Земля посыпалась, он схватился за ограду, невольно не сдержав всхлипа. Часто и мелко дыша, отёр рукой вспотевший лоб. Снова посмотрел на небо, словно набираясь храбрости от летних солнечных лучей и яркой синевы, и решительно двинулся вниз, в густой туман, вытекающий, казалось, прямо из тёмного Грота.
5.
Металл быстро нагрелся от ладони; лежал в ней привычной тяжестью. Всего-то три дня на тренировки, а как же легко мышцы подстроились, срослись со смертоносным железом... И всё равно оно оттягивало руку. Отдавалось в правый висок стреляющей болью горьких мыслей, больных покорёженных решений, от которых там, внизу, хотелось орать и кататься по земле.
Тут остались тяжесть и тепло в ладони, и холод по спине и шее.
И твёрдая, непоколебимая решимость, крепко приправленная лютой, слепящей ненавистью.
Хорошо, что отец не застал, как самая ядовитая тварь в мире практически захватила их в плен.
Арчи оглянулся, облизнув губы, сморгнул раз, другой, а затем мотнул головой и двинулся вперёд.
Привет, Ма. Прости, что пишу коряво — палец вот недавно порезал, ноет и ноет. Хотел твои лилии королевские накануне прибрать — а они... завяли, в общем. Вчера ещё рыжели вечером на закате, а сегодня выхожу утром с тяпкой, а они уже всё... Но я за анютины глазки взялся, те прут, как на дрожжах, всю клумбу усыпали, ещё и на дорожку пару побегов вылезло. Красивые, чертяки, даже жалко было выпаливать. Думал, как справлюсь, с ноющим пальцем? Но ничего, осилил. Только листья у лилий все так пожухли, будто осень. Хотя ведь июнь сейчас, самая для них пора.