— Анна Францевна, матушка. — Голос мой зазвучал мягко, почти вкрадчиво. — Да я бы с радостью. Жить в тепле, на перинах да на всем готовом. Только на кого мы приют-то оставим?
Она приоткрыла рот, чтобы оборвать меня, но я плавно продолжил:
— Владимир Феофилактович — человек золотой, но мягкий. Книжный. Мальчишки ему на второй день на шею сядут. А у нас там сейчас мастерские запускаются, сукно завезли, деньги пошли. За всем этим глаз да глаз нужен. Иначе разворуют все, передерутся, мастерские встанут. Он справится, но ему время нужно.
Попечительница замерла.
Я кивнул на ломберный столик, усыпанный дорогими конвертами.
— Вы посмотрите на это. Вас сейчас весь Петербург у себя ждет. Не будете же вы каждый день в приют ездить, за порядком следить да за казенные щи с поварихой ругаться? Не по чину вам это. Ваше дело — в свете блистать и направление задавать. А для остального у вас есть я.
Я чуть подался вперед, закрепляя инициативу:
— Дозвольте мне там остаться. Как вашим глазам и рукам. Я каждый день буду являться сюда, зубрить французский, учиться вилку держать. Но ночевать в приюте. Пока Владимир Феофилактович сам со всем не справится.
Анна Францевна молчала. Скрипнула зубами, буравя меня тяжелым взглядом. Потом медленно, с неохотой кивнула.
— На время, — ледяным тоном постановила тайная советница. — Но запомните, Арсений: за каждый пропущенный урок, за каждую выходку перед преподавателями — будете отвечать передо мной лично. Идите уже, я утомилась.
Я почтительно склонил голову, поднялся и вышел из малой гостиной.
Тяжелая дверь особняка закрылась за моей спиной. Ледяной ветер мгновенно забрался под пальто. Ноги тут же налились свинцом. Разговор с Анной Францевной выжал меня досуха. Сейчас бы добраться до кровати и закрыть глаза хотя бы на пару часов.
Я поднял руку, тормозя проезжающего мимо пустого лихача.
— В приют Шаховского. Гони, папаша.
Пролетка затряслась по обледенелым рытвинам. Роскошные фасады центра постепенно сменились серыми, закопченными стенами окраин. Дорога выпила последние силы.
Возле забора приюта стояла карета.
«Опять поди денег привезли», — промелькнула мысль.
В вестибюль я шагнул, тяжело дыша. И тут же замер на пороге.
Прямо посреди вестибюля разворачивалась безобразная сцена. Роскошная соболья шуба обтягивала тучную, багровую от гнева даму. За ее широкой спиной возвышались двое мордоворотов в ливреях, а рядом небрежно опирался на трость молодой франт лет двадцати в дорогом драповом пальто с бобровым воротником.
Сынок княгини брезгливо кривил тонкие губы. Мелкий рыжий, не успевший отскочить с прохода, оказался у него на пути. Барчук даже не стал ругаться — он просто брезгливо, как грязную псину, отшвырнул пацана тяжелым ударом трости по ребрам.
— Пошел прочь, щенок вшивый! — процедил франт.
Рыжий охнул, схватился за бок и отлетел к стене. В глазах старших пацанов, стоявших на лестнице, полыхнуло бешенство, кулаки сжались.
Из коридора, на ходу поправляя слетающее пенсне, выскочил бледный Владимир Феофилактович.
— Что здесь происходит⁈ Как вы смеете бить детей⁈ — сорвавшимся голосом крикнул директор, мужественно пытаясь загородить собой мальчишек.
Дама резко повернулась к нему. Ее напудренное лицо перекосило от бешенства. Она взмахнула зажатым в руке номером «Петербургского листка».
— Смею⁈ — завизжала аристократка, срываясь на ультразвук. — Да я вас всех в Сибирь сошлю! Вы что тут о себе возомнили⁈ Это что такое⁈
Она ткнула смятой газетой почти в лицо Феофилактовичу.
— Вы напишете опровержение! Немедленно! — надрывалась княгиня, брызгая слюной. — Вы заявите прессе, что я — главная благодетельница вашей помойки! Что я жертвовала вам тысячи! Иначе я сотру этот ваш клоповник в порошок! А вас, очкастого идиота, сгною в долговой яме!
— Позвольте, сударыня… — попытался вставить слово директор, слабо апеллируя к закону. — Это произвол! Я вызову полицию!
— Полицию⁈ Да мой муж вашего пристава с потрохами купит! — Визг Белозерской оглушал. — Пиши опровержение!
Директор попятился под ее напором. Барчук презрительно скривился. Ему явно не нравилось, что Владимир Феофилактович смеет пререкаться с его матерью и тянет время.
— Оглох? Живо, — процедил сынок, делая шаг вперед.
На его пути оказался застывший Яська.
Барчук не раздумывая снова поднял дорогую трость с серебряным набалдашником, намереваясь опустить ее на голову очередного вшивого щенка.
Глава 4
Тяжелая трость с серебряным набалдашником со свистом рассекла воздух вестибюля, опускаясь на голову застывшего Яськи.