— Собирайся, — коротко бросил я с порога. — Прогуляешься со мной. Бери свои документы, какие есть.
— К-куда? — заикаясь, спросил он, бледнея на глазах.
— В околоток. К приставу.
Он вжался в стул, его глаза расширились.
— Сеня… — прошептал он одними губами.
— Ты ж сам говорил, что надо на учет встать, ты же неблагонадежный, — усмехнулся я. — Будем делать из тебя благонадежного. Собирайся, я на улице буду. И документы захвати.
Спустившись во двор, я выцепил Ипатыча, который сосредоточенно колол дрова.
— Ипатыч, где тут у нас ближайший полицейский околоток? Тот, где пристав сидит.
Он оперся на топор, вытер пот со лба.
— Так вестимо где. На углу, в кирпичном доме с зеленой крышей. Минут десять ходу, ежели неспеша. Там околоточный наш обретается, ну и сам пристав, батюшка.
Я кивнул и вернулся к приюту, где уже дожидался Костя, схватил его и потащил за ворота.
Полицейский околоток встретил нас неприглядным фасадом. Над обшарпанной двустворчатой дверью криво висел выцветший жестяной двуглавый орел. Внутри царил полумрак, густо замешанный на запахах дешевого табака, немытых тел, овечьей шерсти и въедливом духе казенщины, который, казалось, пропитал сами стены.
В сенях на скамье дремал усатый городовой. За барьером писарь увлеченно щелкал костяшками счетов.
Я, опираясь на трость, прошел мимо барьера прямиком к двери с табличкой «Приставъ». Костя плелся следом, белый, готовый рухнуть в обморок от одного только запаха казенного дома.
Распахнув дверь без стука, я шагнул в кабинет.
За массивным дубовым столом сидел уже знакомый мне франт с расстегнутым воротом мундира. Пристав. Он как раз прихлебывал чай из стакана в серебряном подстаканнике. Услышав скрип двери, недовольно поднял глаза, собираясь рявкнуть на наглеца.
Но крик застрял у него в горле. Взгляд пристава скользнул по моей фигуре, задержался на серебряной борзой, венчающей трость, и в его глазах блеснуло узнавание.
Он помнил меня.
Отношение пристава мгновенно сменилось. Он аккуратно поставил стакан и промокнул усы салфеткой.
— А-а, молодой человек из приюта Шаховского, — хмыкнул он. — С чем пожаловали? Казенные дела или личная нужда? Генерал-то больше не заходит? Читал я газеты, читал.
— Доброго здоровья, господин пристав. — Я чуть склонил голову, обозначая уважение, но не роняя достоинства. — Дело казенное, но требующее вашего чуткого содействия.
Я вытащил из-за спины полуживого Костю и толкнул его к столу.
— Вот, изволили нанять учителя. Естественные науки, математика, химия. Человек ученый, с рекомендациями. Нужно бы его, как полагается по закону, оформить. Бумаги шлепнуть, чтобы проживал и работал при нашем заведении на законных основаниях. Сами понимаете, у нас теперь порядок железный, все должно быть по букве закона.
Пристав смерил Костю тяжелым взглядом.
— Учитель, значит… Помню, помню, — протянул пристав, барабаня пальцами по столу. — Бумаги-то при нем?
Костя дрожащими руками вытащил из внутреннего кармана свою истрепанную метрику и справки. Документы были явно с душком. Студент положил их на край стола.
Пристав небрежно придвинул бумаги к себе. Но, прежде чем он успел вчитаться в строчки, я сделал короткий шаг вперед. Сунул руку во внутренний карман, извлек сложенную пополам пятидесятирублевую купюру и накрыл документы Кости.
Взгляд пристава опустился на хрустящую бумажку. Полицейский поднял на меня понимающие глаза.
Губы пристава разъехались в широкой, снисходительной улыбке. Ловким движением он смахнул купюру в ящик стола.
— Дело просвещения — дело святое, — веско произнес он, открывая чернильницу. — Сиротам науки нужны. Это мы завсегда одобряем.
Переписал что-то в книгу.
Стук казенной печати прозвучал в тишине кабинета как выстрел. Затем еще один. Пристав размашисто черканул подпись и пододвинул документы обратно.
— Живите с богом, Константин… э-э… свет-Иванович. Трудитесь на благо Отечества. И директору вашему, Владимиру Феофилактовичу, мое почтение передавайте.
— Непременно передам, господин пристав. Благодарствую. — Я забрал бумаги, сунул их в руки остолбеневшему Косте и развернулся к выходу.
Мы вышли из околотка на морозный воздух. Двери за нами захлопнулись.
Студент стоял на крыльце, судорожно прижимая к груди бумаги. Он дышал тяжело, с хрипом, словно человек, только что вынырнувший из ледяной проруби. В его глазах стояли слезы абсолютного, животного облегчения.
Я оперся на трость и посмотрел на него. Теперь Костя был не затравленным политическим беглецом, а легальным вольнонаемным учителем приюта Шаховского.