— Но мы, конечно, можем договориться.
Кадык француза дернулся. Он судорожно сглотнул вязкую слюну.
— Что… — просипел он, едва шевеля бескровными губами. — Что вы хотите?
— Учишь меня нормально и без снобизма, — впечатал я условия, чеканя каждое слово. — Анне Францевне говоришь восторженно, что я гений. Одно кривое слово, одна попытка выпендриться — донос и подвал. Понял?
Учитель судорожно закивал, вытирая вспотевший лоб дрожащей рукой. Ручной француз был готов к эксплуатации.
— А теперь учеба, мсье, — ровно произнес я, откидываясь в кресле, сдерживая накатившую слабость и кашель.
Спустя два часа тяжелые створки дверей бесшумно разошлись. На пороге, сухо шурша темным шелком, выросла Анна Францевна. Она окинула малую библиотеку строгим взглядом, наверняка ожидая увидеть разбитые вазы, разорванные книги и рыдающего учителя, который молит о пощаде.
Дюбуа подскочил с места, словно подброшенный пружиной. Нервно скосив глаза на меня — сидящего над раскрытой книгой с кротким выражением лица, — он нервно сглотнул и расплылся в подобострастной улыбке.
— Madame! — Голос француза вибрировал от показного восторга. — Ваш юноша — настоящий неограненный алмаз! Un génie naturel! У него поразительный слух и абсолютно прилежание!
Анна Францевна замерла. Складки у губ разгладились, уступая место глубокому удовлетворению. Дюбуа выскользнул за дверь, бесшумно.
Мы переместились в малую гостиную, вдова опустилась в кресло и указала мне на место напротив.
— Я довольна вашим смирением, Арсений, — чеканя слова, произнесла она. — И хочу вам сообщить, что мои стряпчие не зря едят свой хлеб. Бумаги в опеку уже поданы. Со дня на день принесут документы.
Она выдержала вескую паузу, закрепляя важность момента.
— Титул я вам передать не могу, законы империи не велят. Но вы наконец официально станете моим воспитанником. Ваше лицо — это мое лицо. И любой городовой, посмевший вас тронуть, будет иметь дело лично со мной.
Я лишь склонил голову, изображая глубокую признательность.
— А теперь к расписанию. — Тон Анны Францевны стал жестким. — Завтра вы прибудете до обеда. Я жду особых гостей.
Она явно собиралась вернуть себе влияние в свете, выставляя меня напоказ нужным людям.
— После обеда — урок этикета. Затем я лично везу вас к портному на Большую Морскую, — Вдова брезгливо окинула взглядом мои плечи. — Мы закажем сюртук, визитку и сорочки. Вы обязаны соответствовать.
— Как прикажете, матушка, — покорно отозвался я, пряча раздражение.
— На сегодня все. — И она махнула рукой.
Я же поднялся и направился к выходу.
В просторном вестибюле слуга Степан подал мне пальто с низким поклоном.
— Всего доброго, барин, — прошелестел он.
Тяжелые дубовые створки особняка захлопнулись за спиной. Литейный проспект встретил меня морозом. Ледяной воздух обжег легкие, и я тут же закашлялся.
Свистнув проезжающему мимо извозчику, запрыгнул в пролетку.
— Гони, отец. На Апрашку.
Остановившись возле доходного дома купца Барянова, я сразу направился в подвал, спустившись по ступенькам, и толкнув входную дверь с фасада.
В носу закололо от едкой известковой пыли, запаха влажной земли, свежего песка и ядреного дегтя.
Огромный, саженей на двести, подвал гудел и матерился.
Работяги с грохотом тачками завозили песок, засыпая сырой земляной пол. Следом, надрываясь и хрипя, другие мужики волокли на себе массивные бревна-лаги под будущий настил. Каждое бревно густо лоснилось от дегтя, оставляя на рубахах черные полосы.
Грачик обнаружился в самом конце помещения, возле широких задних дверей. Он облюбовал себе место на стопке колотого кирпича, закутавшись в куртку по самые уши. Однако амбарную книгу из рук не выпускал — сидел, вцепившись в гроссбух мертвой хваткой, и хищно фиксировал каждый шаг.
Рядом вырос Митрич. Перекрикивая оглушительный стук топоров и визг пил, старик указал на известь, которой были исчерчены неровные кирпичные стены.
— Гляди, Сень, тут аккурат выгородку под кухню пустим. А вон в той яме, где грунт выбрали, начнем основание под тайную комнату вязать. Заложим пару потайных ниш под лагами, комар носа не подточит.
В этот момент со стороны раздался вой.
Молодой вихрастый подмастерье, мазнув мимо зубила, со всей дури засадил молотком прямо по пальцу. Выронив инструмент, он зажал руку между колен, согнулся в три погибели и принялся дико скакать на одной ноге, кроя матом всех святых до седьмого колена.