Бригада старых, прожженных плотников даже не замедлила работу. Мужики синхронно оперлись на топорища и принялись зубоскалить.
— А ты подуй на него, Митька! — философски посоветовал один, почесывая заросший подбородок. — Подуй, как баба на горячий чай, глядишь, боль из штанов сама и вывалится!
— Не, лучше вон Вовке дай поцеловать! — гаркнул второй, оглашая подвал гулким хохотом. — Вовка давеча на Сенной Дуняху так цепко миловал, что она до утра мычала. Глядишь, и тебе палец заговорит от хвори!
— Отрежь его к лешему стамеской, — подал голос третий, вытирая рукавом нос. — На кой тебе левый палец? В ноздре ковырять и мизинцем сподручно, а топору он только помеха.
Подмастерье, размазывая грязь и слезы по щекам, яростно огрызнулся:
— Да пошли вы, ироды! — И сунул распухающий палец в рот.
Бригада дружно загрохотала.
Я хмыкнул, махнул Митричу рукой и направился в сторону Грачика.
— Вот, Сеня, гляди. — Грачик с законной гордостью шлепнул ладонью по плотной бумаге. — Все свел копейка к копейке, ни одной полушки мимо не ушло.
Запустив руку в пальто, я вытащил пару ассигнаций и протянул Митричу.
— Это на нужды.
— Вот это хорошо, это замечательно, а то те, что ты дал, уже кончились, — тут же обрадовался Митрич.
— Вы тут подумайте, что еще надо и во сколько примерно встанет. Гляну да еще подкину, — улыбнулся я. И протянул едва слышно: — Митрич.
— Чегось? — тут же напрягся он.
— Скажи… Ежели бы мне приспичило золото и ювелирку отсюда прямиком в Москву перекинуть. Да так обстряпать, чтобы ни одна жандармская ищейка на вокзале носом не повела? Без глупых вопросов, досмотров. Как бы это поумнее устроить, а?
[1] — Vai tomar no cu, filho da puta — пошел в жопу, сын шлюхи. (перевод мягкий, на самом деле фраза грубее. Португальцам и бразильцам говорить не стоит)
Глава 7
Спичка сухо чиркнула о кирпич. Крошечный язычок пламени вырвал из полумрака лицо Митрича. Старик неторопливо раскурил самокрутку, глубоко затянулся ядреной махоркой и выпустил сизую струю дыма.
— Золотишко, значит. В первопрестольную, — задумчиво протянул он, пряча кисет за пазуху. Голос звучал глухо, почти сливаясь с ритмичным перестуком топоров на заднем фоне. — Дело серьезное, Сеня. Тут шутки плохи. Весу в нем много, проклятом, и звенит громко.
Привалившись плечом к холодной кладке, я приготовился слушать.
— Путей-то много. — Митрич прищурил выцветшие глаза. — Можно по воде, через Вышневолоцкую. Грузишь товар в трюм баржи, а сверху — тыщи пудов строевого леса, соли или зерна. Ни один фараон в жизни до дна не докопается, пупок развяжется. Самое верное дело для такого груза.
— Долго, — отрезал я. — И навигация закрыта. Лед на реках.
— Твоя правда, лед, — легко согласился старик, стряхивая пепел на песок. — Тогда сухопутьем, по старому Московскому тракту. Нанимаешь обоз. Золото на дно телеги, а сверху — тухлую балтийскую селедку в бочках или деготь. Воняет так, что на заставах у Камер-Коллежского вала городовых с души воротит. Сунет ямщик барашка в бумажке, медяков пару, и проезжай. А самые ушлые до Москвы не доезжают. Тормозят в Филях каких-нибудь, товар скидывают, а ночью по льду Москвы-реки на саночках в город затягивают.
— Тоже мимо, Митрич. Обоз телепается неделями. К тому же на тракте лихие люди за медный крестик горло вскроют.
— Значит, чугунка. Николаевская дорога, — констатировал старик и покачал головой. — Быстро, за сутки домчит. Но там свои капканы, Арсений. Жандармы. У них форма синяя, перчатки белые, а хватка такая, что у-у-у. И главная их сила не в шашках, а в проволоке.
— Телеграф?
— В точку. Ежели тут, в Питере, какая крыса филерам шепнет, что груз ушел — телеграмма летит впереди паровоза. В Бологом или на самом вокзале состав уже встретят. Голытьба в третьем классе товар на себе таскает, в подкладке. Но там жандармы шерстят всех подряд: беглых каторжан ищут, студентов буйных. Шмон лютый.
Митрич сделал еще одну затяжку, явно смакуя свои познания.
— Можно, конечно, с кочегаром сговориться. Даешь ему красненькую, он твой мешок прямо в уголь закапывает. Жандарм в белых перчатках в сажу не полезет. А перед депо в Москве, на малом ходу, кочегар скидывает мешок в условленном месте. Еще с товарняками крутят. Пишут в накладной «гвозди скобяные», дают на лапу весовщику, тот лепит казенную пломбу. Пломбу в пути не вскрывают. А самые отчаянные… — старик жутковато усмехнулся, обнажив желтые зубы, — … в гробах возят. Кладут товар, камней для весу и документ: помер, мол, от холеры заразной. Жандармы крестятся и шарахаются.