Выслушав эту лекцию, я лишь криво усмехнулся. Смекалка тут работала отлично. Гроб с «холерным» — это сильно. Хотя и я что-то такое провернул с Рябым. Но все это требовало посредников. Кочегар мог заглянуть в мешок. Весовщик мог сдать.
— Слишком много лишних глаз, — тихо произнес я. — А мне нужно чисто.
В уголках глаз старика собрались лучистые морщинки. Он хитро посмотрел на меня.
— А чисто, Сеня, ездят только баре. Пассажиром первого класса. Мягкие диваны, бархат… Билет, кажись, девятнадцать рубликов стоит.
Понизив голос до шепота, Митрич подался вперед.
— У чистой публики багаж не трясут. Чинопочитание-с! Ежели господин одет с иголочки, едет в первом классе, да бумага у него солидная — какой-нибудь статский советник, — то жандарм перед ним только каблуками щелкнет. Они титулов боятся до дрожи в коленках. Обыскать «ваше превосходительство» — это жандарму верная смерть, со службы с волчьим билетом вылетит. Главное — саквояж из хорошей аглицкой кожи справить да двойное дно у мастера заказать. Золото тяжелое, вес имеет. В карман не сунешь, сукно порвется.
— Понял тебя, Митрич, — кивнул я, отлепляясь от стены. — Добро. Ты отлично справляешься, глядишь, пару недель — и все заработает.
Оставив позади подвал и матерщину рабочих, я поднялся по ступеням и вынырнул из подвала.
Морозный вечер ударил по лицу колючим ветром. Петербург уже зажигал газовые рожки, превращая проспекты в мутные желтые коридоры. Поймав свободного извозчика, велел гнать в приют Шаховского. Полозья саней с приятным, плотным хрустом резали укатанный снег.
Расплатившись на углу, я пешком свернул в родные переулки.
Подойдя к высокому забору приюта, замер у массивных ворот.
В узком, заиндевевшем окне первого этажа мелькнула тень. Стекло слегка оттаяло от чьего-то дыхания, и в образовавшемся кружке на секунду показалось внимательное лицо мелкого дозорного. Мальчишка узнал меня мгновенно. Лицо тут же исчезло.
Спустя несколько секунд скрипнула дверь приюта и заскрипел снег под тяжелыми шагами. Раздался гулкий лязг отодвигаемого засова. Калитка приоткрылась.
Это был Ипатыч. Окинув пустую улицу взглядом из-под кустистых бровей, старик угрюмо отступил в сторону. Стоило шагнуть во двор, как за спиной с грохотом задвинулся засов.
— Бегай тут теперь, открой-закрой, — недовольно заворчал Ипатыч, отряхивая рукавицы. — Не дядька, а швейцар в ресторации, прости Господи. Шастают и шастают в ночи…
— Не ворчи, Ипатыч, — сипло отозвался я, коротко похлопав старика по спине, и двинулся в приют.
Стоило зайти и вдохнуть теплого воздуха, как грудь сдавило безжалостным спазмом. Согнувшись пополам, я зашелся в сухом, лающем кашле. Пришлось опереться ладонью о стену, пережидая приступ.
— Арсений! Голубчик вы мой!
Из полумрака коридора, дробно стуча каблуками, вынырнул Владимир Феофилактович. Директор подхватил меня под локоть с неожиданной прытью и потащил за собой.
— Идемте, идемте немедленно! Вы совершенно бледный…
Оказавшись в кабинете, я опустился на стул. Смахнув холодную испарину со лба, вопросительно уставился на директора.
Владимир Феофилактович тут же подал мне стакан воды, который я махом осушил.
— Список, Арсений! Я подготовил список! Вот они, эти господа, у которых трудятся наши воспитанники! — И директор протянул мне листок.
Скользнув взглядом по строчкам, выведенным аккуратным почерком, я остановился на одной фамилии. Глухов.
— Изумительно, — процедил я, пытаясь унять першение в горле. — И что предлагаете делать?
— Как что⁈ — Владимир Феофилактович всплеснул руками. — Идти прямо завтра с утра! Призовем к совести! Объясним, что это бесчестно. Уверен, они осознают свою ошибку… И начнут платить.
— Пошлют нас к лешему, Владимир Феофилактович, — ровным, безжизненным тоном оборвал этот полет интеллигентной фантазии.
Директор поперхнулся воздухом.
— Арсений… к-как можно-с?
— А вот так, — жестко припечатал я, постучав костяшкой пальца по фамилии Глухова. — Они за медный пятак удавятся. А у Глухова нам еще и бока намнут. Плохо там с совестью.
Откинувшись на спинку стула, прикрыл глаза, думая, как поступить. Владимир Феофилактович не успокоится, да и я бы кой с кем посчитался. Да и деньги, опять же, не лишние.
— Значит так. Завтра с утра берете извозчика и едете к стряпчему, Льву Давидовичу. Самому ему это не по чину, он мараться не станет. Но вытрясите из него ушлого письмоводителя.
Владимир Феофилактович растерянно моргнул, доставая платок и протирая пенсе.