Горло невольно перехватило.
Осторожно коснувшись ее крошечных, теплых пальчиков, я почувствовал, как они крепко ухватились за мой палец.
— Спи, мелочь, — едва слышно прошептал я, осторожно высвобождая палец и поправляя одеяло.
Едва я кивнул Нюрке и вышел в коридор, как глухо, надсадно забасил колокол, созывая на обязательную вечернюю молитву. Пришлось подавить вздох. Надо — значит, надо.
Отец Иона читал долго, монотонно, бубня под нос под темными, закопченными сводами. Пацаны стояли смирно, крестились вовремя, хоть и переминались с ноги на ногу. Едва отзвучало последнее, спасительное аминь, все потянулись на выход. А мне под суровым взглядом Ионы пришлось читать молитву. Напоследок он перекрестил меня, и я наконец направился на чердак.
Тут, возле жарко натопленной буржуйки, было по-настоящему хорошо. Чугунный бок печки раскалился, бросая багровые отсветы на толстые стропила. За слуховыми окнами трещал колючий мороз, а парни, сытые и разомлевшие, лениво валялись на постелях.
— Отъедайтесь пока, — сказал я негромко, и пацаны тут же повернули головы, притихая. — Пользуйтесь моментом, пока время есть. Грамоту в головы вбивайте. Скоро бумаги выправим, стряпчие в казенные книги вас впишут. Документы настоящие получите. Ни один городовой на улице просто так не докопается. А как таверна будет готова — всех туда определю, да съедем отсюда.
Мирный разговор неожиданно прервал Яська. Он вдруг подскочил на своей рогоже, всплеснув ручонками:
— Сеня! — завел он плачущим, но звонким голосом. — Ну пусти ты меня хоть на дельце какое мелкое! Луки же чешутся, пальцы не гнутся! На казенных халчах, на щах твоих жилных да кашах с маслом я сколо так отожлусь, что ни в одно окно не плолезу! Буду последи фолточки жопой застлевать, как плобка в бутылке!
Чердак мгновенно взорвался диким, громовым хохотом.
Дождавшись, пока парни угомонятся, я добрался до своего матраса и принялся раздеваться. Впереди ждал сон, а за ним сытый мир аристократии.
Утренний серый рассвет едва пробился сквозь заиндевевшие окна, когда пришлось подниматься. Тело после лихорадки все еще неприятно ломило, а в горле сидело противное сухое першение, но времени на раскачку не оставалось.
Приведя себя в порядок, я, прихватив золотишко из тайника, выдвинулся из приюта.
Карманы оттягивались под тяжестью разномастного золотого лома, тут было все: массивные цепочки, порванные браслеты, тусклые кольца, мятые портсигары и вырванные зубы.
Удалось быстро тормознуть свободного извозчика.
— На Разъезжую, отец. Гони.
Спрыгнув с подножки, я спустился по крутым, выщербленным каменным ступеням. Глухо, требовательно стукнул костяшками в тяжелую дубовую дверь полуподвала.
Заскрежетал засов. Иван Ермолаевич, заспанный, накинувший поверх ночной сорочки свой неизменный плотный кожаный фартук, удивленно воззрился на меня зевая. Наверняка заработался допоздна.
Пройдя к знакомому верстаку, я выложил груз. Свертки с глухим, сочным стуком легли на столешницу. Холстина разошлась, являя тусклый желтый блеск под светом керосиновой лампы.
— Материал, Иван Ермолаевич. Как и договаривались, — сухо произнес, не давая мастеру опомниться. — Тут два кило. Переплавить. Часть пустите на стержень для трости. А остаток на новые побрякушки.
Паланто судорожно сглотнул, аккуратно потрогал пальцем край мятого золотого портсигара, поправил очки на переносице и кивнул.
В этот момент из-за ширмы, кутаясь в теплую шаль, тихонько выскользнула Мари. Она удивленно распахнула свои огромные глаза, увидев меня в такую рань. На ее лице тут же расцвела мягкая, искренняя улыбка.
— Арсений… — тихо позвала она.
— Доброе утро, мадемуазель Мари, — кивнул я, перехватывая инициативу. — Я лишь завез работу вашему деду. А вечером буду у вас, как и обещал.
Она радостно кивнула, провожая меня долгим, теплым взглядом. Оставив ювелира колдовать над металлом, я вынужден был снова подниматься по холодным ступеням на улицу. Время неумолимо поджимало — впереди ждал Литейный проспект.
В просторном вестибюле встретил Степан, аккуратно принял пальто и плавно двинулся вперед, провожая по коридорам особняка.
Доведя до малого кабинета, бесшумно приоткрыл тяжелую дубовую створку.
Тайная советница приняла меня, сидя в глубоком кресле. Прямая, как стрела, она медленно перелистывала утренние печатные листы. При моем появлении вдова отложила газеты в сторону и строго указала холеной рукой на резной стул напротив себя.