'Столица может спать спокойно, господа! Государственные устои надежно защищены от самой страшной, самой коварной угрозы — малолетних сироток в коротких штанишках! Вчера инспекторская комиссия под предводительством одного весьма грозного отставного генерала провела беспрецедентную по своей отваге военную компанию в приюте Шаховского.
Представьте себе эту эпическую баталию! Вооружившись тростью и циркулярами, Его Превосходительство лично возглавил штурм спален и умывален. С рвением гончей собаки, взявшей след матерого зверя, комиссия вынюхивала крамолу под детскими кроватками! Писарь судорожно строчил доносы на неправильно сложенные простыни, а городовой готовился брать на абордаж ночные горшки.
Какая выправка! Какая отвага! Генерал требовал ломать замки на кладовых, очевидно, ожидая обнаружить среди мешков с мукой подпольную типографию или склад динамита. Но, увы! Вместо бомбистов комиссию встретил лишь суровый свиной окорок да старый ключник.
А с каким бесстрашием инспекторы допрашивали кормилицу с младенцем! Не иначе как подозревали в младенце замаскированного предводителя бунтовщиков. Увы, генеральская атака захлебнулась. Оскоромившись о сиротский пирог и христианское милосердие, бравое войско бюрократов позорно ретировалось. Но мы предлагаем представить Его Превосходительство к новой награде: ордену Святого Бюрократа первой степени с мечами за выдающуюся победу над здравым смыслом и безоговорочную капитуляцию перед сиротской кашей!'
Из моей груди вырвался смешок, который тут же превратился в глухой, лающий кашель. Я зашелся им так сильно, что перед глазами поплыли черные круги и газета выпал из рук. В груди булькало, нос был наглухо забит, и дышать приходилось через приоткрытый, пересохший рот.
Кот наклонился, поднял брошенную газету, но вместо того чтобы убрать стопку, задумчиво пожевал губу.
— Тут… еще одна есть, — нехотя произнес он. — На первой полосе. Тебе надо это увидеть, Пришлый.
Он аккуратно, чтобы не заставлять меня тянуться, развернул широкий лист и подержал его перед моим лицом.
«Истинное Милосердие и Суд Толпы».
«Не так давно столичная пресса, и мы в том числе, совершили великий грех поспешного суждения, — гласили ровные типографские строки. — Когда мерзавец-управляющий приюта имени князя Шаховского Мирон сбежал, выгребши казну до последней копейки и оставив после себя лишь ворох грязных любовных скандалов, мы с упоением вылили ушаты грязи на попечительницу заведения, тайную советницу Анну Францевну. Общество растоптало репутацию этой благородной женщины. Трусливый попечительский совет, все эти господа с громкими фамилиями, дрожа за свои честнее имена, просто умыли руки. Они бросили сотню невинных детей пухнуть от голода, отвернувшись от приюта как от зачумленного барака. А что же сделала тайная советница? Оказавшись в эпицентре позора, впав в жесточайшую меланхолию от чудовищной, несправедливой травли, она стала единственной, кто не бросил сирот на произвол судьбы! Забыв о собственной боли, эта хрупкая женщина закрыла детей собой. Она выстроила из разоренного приюта истинно светлое и чистое место. Она сохранила им жизни. И инспекция, пытавшаяся найти крамолу там, где живет подлинная святость, лишь доказала ее абсолютную правоту. Даже высшее столичное духовенство в лице протоиерея Орнатского низко поклонилось трудам Анны Францевны, назвав их истинно христианским подвигом. Сегодня весь Петербург должен просить прощения у этой великой женщины — идеала русского меценатства и истинной Матери сирот!»
Я тяжело сглотнул. Но на губах сама собой расползлась ухмылка.
Всё. Они сами изголодавшись по настоящим, а не выдуманным драмам, слепили из Анны Францевны живую святую. Никто и никогда больше не посмеет вспомнить ей старый скандал с Мироном. Ее репутация не просто отмыта, она не прикосновенна.
— Убери… — просипел я. — Всё… Дело в шляпе.
Голова закружилась с новой силой. Казалось, кровать медленно плывет по волнам. Хотелось просто провалиться в спасительный, глубокий сон.
Я с хриплым свистом втянул воздух, собираясь отдаться долгожданному сну.
В коридоре послышались гулкие, уверенные шаги. Дверь лазарета негромко скрипнула, и Кот, сидевший на табуретке, вдруг напряженно выпрямился, пряча газеты за спину.
На пороге, заслоняя свет, выросла высокая фигура в черной рясе.