Анна Францевна плавно выступила вперед, идеально прямо держа спину. Ни единого намека не проскальзывало на то, как она выглядела еще недавно. Сейчас это была безупречная, всесильная хозяйка положения.
Первой скинула верхнюю одежду Мария Федоровна Морозова. В свои пятьдесят восемь она выглядела монументально. На ней было глухое, закрытое под самое горло платье из первоклассного темного бархата. Никаких кричащих декольте, легкомысленных кружев или сияющих бриллиантов. Она буквально излучала власть.
За ее спиной были двое мужчин в безупречных черных фраках с ослепительно белыми крахмальными пластронами и галстуками-бабочками. Зятья. Видный ученый-историк Карпов и восходящая звезда финансового олимпа Крестовников.
Следом, передав лакею тяжелую шубу, выпрямился Абрам Михайлович Ушаков. Он не выглядел на свои годы, широкий и крепкий, с окладистой, ухоженной бородой. На нем был строгий, невероятно дорогого сукна сюртук. Держался он с тайной советницей абсолютно на равных — без малейшего подобострастия или купеческой суетливости: знал себе цену.
Рядом с ним стоял молодой человек лет двадцати пяти, с умным, тонким лицом, одетый по последней моде. Вероятно, это был его младший сын, Абрам Абрамович. Кандидат наук, выпускник Императорского университета и личный дворянин.
— Рада приветствовать вас в моем доме, господа. — Голос Анны Францевны зазвучал с теплотой. Она сделала жест в мою сторону. — Позвольте представить. Мой официальный воспитанник, Арсений. Тот самый юноша, о котором столь лестно отзывалась наша пресса.
Шум в вестибюле на секунду стих. Сразу несколько пар оценивающих глаз скрестились на мне.
Я сделал шаг вперед и ответил поклон, в точности так, как показывал Дюбуа. Выпрямившись, не стал опускать взгляд в пол, как подобало бы скромному сиротке, а посмотрел им прямо в глаза. Спокойно и уверенно.
Это не пустозвоны. Передо мной стояли настоящие акулы своего времени.
В малой гостиной нас ожидал классический русский закусочный стол — обязательная прелюдия перед большим парадным обедом.
В центре сервировки на толстой подушке из колотого льда в массивных серебряных икорницах тускло поблескивала крупная, зернистая белужья икра. Рядом на фарфоровых блюдах розовели полупрозрачные ломти осетрового балыка и возвышались хрустальные вазочки с тугими, хрустящими солеными груздями под укропом и чесноком.
Среди этого великолепия строем стояли запотевшие, покрытые морозной испариной графинчики с благородными напитками.
Абрам Михайлович Ушаков и зятья Морозовой, Крестовников с Карповым, неспешно подошли к буфету. Лакей в белых перчатках тут же бесшумно наполнил крошечные хрустальные рюмки тминным ерофеичем. Пятьдесят восемь градусов чистой, обжигающей крепости, настоянной на травах. Мужчины коротко, без лишних застольных речей чокнулись, выпили одним выверенным глотком и тут же подцепили на серебряные вилочки кто гриб, кто ломоть балыка.
Я замер на полшага позади Анны Францевны, заложив руки за спину. К хрустальным графинчикам даже не притронулся, рановато мне по годам в обществе пить.
Началась пристрелочная беседа. Но звучала она совсем не так, как описывают в книжках про высший свет.
— Иван Алексеевич жмет нещадно, — негромко заметил Крестовников, аккуратно отправляя в рот тост с черной икрой. — Слышали последние новости из министерства, Абрам Михайлович? Вышнеградский снова задирает таможенные пошлины. За пуд импортного хлопка для мануфактуры теперь рубль золотом вынь да положь. Курс кредитного билета укрепляют, а у фабрикантов маржа тает на глазах.
Ушаков степенно, без суеты промокнул густую бороду накрахмаленной салфеткой.
— Хлопок — полбеды, Григорий Александрович, — прогудел купец густым, ровным басом. — Вы на железнодорожные подряды посмотрите. Продажа зерна какая, ставки до морских портов роняет в ноль, а на внутренних путях — чистая удавка. Мне кирпич со Шлиссельбургского уезда на столичные стройки везти — так из-за тарифов каждый обоз золотым становится.
Я слушал этот короткий обмен репликами, и губы сами собой сложились в едва заметную усмешку.
Никакой светской мишуры. Ни слова про балы, итальянскую оперу, французскую моду или погоду. Передо мной стояли люди, чье состояние превышало бюджеты некоторых государств, и говорили они про то, что важно для них.
Прощупывали друг друга.
Высокие двустворчатые двери распахнулись абсолютно бесшумно. Степан, застывший у входа, зычным, торжественным голосом объявил: