Но расслабляться было рано. Морозова — это только половина капитала, сидевшего за столом.
Абрам Михайлович Ушаков, до этого молчаливо наблюдавший за моей пикировкой, степенно погладил усы.
— Швы и машинки — это, конечно, благое дело, юноша, — прогудел Ушаков своим густым басом. — Девкам ремесло нужно, тут не поспоришь. А парни ваши что делать будут? Тоже бабам подолы кроить да вышивать учиться?
Абрам Абрамович, уже пришедший в себя после недавнего словесного провала, с легкой полуулыбкой посмотрел на отца, ожидая, как я выкручусь из этого чисто мужского вопроса.
Я не стал медлить ни секунды.
— Никаких подолов, Абрам Михайлович, — твердо ответил я, встречая взгляд патриарха. — Парням нужны верстаки, железо и тяжелые мозоли. Я уже говорил, дурь из головы выбивается только трудом до седьмого пота. Нам нужен кирпич с вашим клеймом, господин Ушаков. Мы планируем строить в приюте мужские мастерские. Настоящие. Столярную, лудильную, где будут паять и лудить посуду. В перспективе — гальваническую мастерскую. Это востребованные профессии в растущем городе. Парень должен выходить из наших стен с мозолистыми руками и твердой профессией, чтобы любой заводской мастер взял его с охотой.
Ушаков слушал, чуть склонив голову, и его пальцы медленно барабанили по столешнице.
— А летом — дача. И не для отдыха. Участок земли, чтобы сами пахали, сеяли, пололи и собирали урожай. Растили животину. Чтобы цену хлеба знали не по магазинным полкам, а по собственному горбу.
Я обвел взглядом присутствующих, подводя итог своему питчу:
— Идея в том, чтобы приют постепенно вышел на самообеспечение. По крайней мере, частично. А часть денег, которые воспитанники заработают своим трудом в мастерских и артелях, будет откладываться на специальные счета. Когда парень или девушка покинут наши стены, у них в руках будет не только документ, но и реальное, востребованное ремесло, а в кармане сумма, заработанная собственным горбом. Никаких нахлебников. Никаких трутней на шее у общества и благотворителей.
В столовой вновь стало тихо. Только звякнули тарелки — вновь приступили к смене рыбных блюд на овощные.
Абрам Михайлович медленно, с видимым удовольствием, крякнул.
— Трутней я и сам не терплю, — веско произнес он. — Подачек нахлебникам не давал и давать не буду. Такой подход мне по душе.
Он посмотрел на Анну Францевну, затем снова перевел взгляд на меня.
— Денег просто так не дам. А вот старших парней твоих, тех, у кого руки из нужного места растут, к себе возьму. Путевку в жизнь дам, если работать не поленятся. — Ушаков на секунду задумался, словно мысленно прикидывая что-то, и добавил: — Да и для строительства мастерских… так и быть, выделю кирпича и всего потребного. Чтобы стояло на века.
К седьмой перемене — когда лакеи внесли главное блюдо, исходящих паром диких уток и фаршированных куропаток, а в высокие хрустальные фужеры полилось дорогое французское шампанское, по факту, мы добились всех целей.
Мария Федоровна Морозова, деликатно отрезая кусочек дичи, негромко, но так, чтобы услышали все, произнесла, обращаясь к Анне Францевне:
— Не знаю, где вы нашли этого воспитанника, ваше превосходительство, но юноша мыслит на удивление здраво. Я бы такого и сама в контору взяла, в подручные. Видно, что толк будет.
Ушаков молча поднял бокал с шампанским и одобрительно кивнул в мою сторону.
Анна Францевна буквально расцвела. Она выиграла эту партию вчистую.
А я сделал глоток ледяной воды, чувствуя, как меня отпускает.
Десятая перемена блюд — свежие ананасы, виноград и сыры, — а затем крепкий черный кофе, сладкие дижестивы и терпкий коньяк ознаменовали финал этого изматывающего многочасового марафона.
Наконец, гости стали прощаться. Вестибюль вновь наполнился суетой слуг, подающих тяжелые шубы. Обмен вежливыми поклонами, заверения в скорой встрече, стук отъезжающих экипажей.
Тяжелые входные двери особняка глухо захлопнулись, отсекая морозную улицу.
И в ту же секунду Анна Францевна буквально обмякла в ближайшем кресле. Вся ее идеальная, стальная выправка, державшаяся на одной лишь железной воле, мгновенно осыпалась. Тайная советница откинула голову на спинку, бессильно опустив руки на колени.
Меня накрыло следом. В груди все горело живым огнем. Я до скрежета в зубах сдерживал рвущийся наружу лающий кашель. Отработать такой раут, играя с акулами на их поле, было тяжело.
Вдова медленно повернула ко мне голову. Она выглядела постаревшей на десять лет, но в ее глазах светилось удовлетворение от одержанных побед.