Я выдержал его тяжелый взгляд.
— И в мыслях не было, Иван Ермолаевич, — ровно ответил я. — Мари — умница, красавица и чистое золото. Но мне жениться рано. У нас с вами дела. Я черту знаю и за нее не переступлю.
Паланто долго, пытливо смотрел мне в глаза. Затем облегченно кивнул.
— Понимаю. Я сам с ней поговорю. Аккуратно. Чтобы не плакала и иллюзий не строила. Ладно… — Он потер загрубевшие ладони. — Теперь к делу.
Ювелир кивнул в сторону мастерской.
— Через пару дней стержень будет залит в твою трость. За качество ручаюсь.
Перед уходом я тепло попрощался с Мари, поблагодарив ее за потрясающий ужин.
Выйдя на морозную Разъезжую улицу, полной грудью вдохнул ледяной ночной воздух. Снег приятно хрустел под ботинками.
Поймал лихача и поехал в приют.
Возле чугунной ограды приюта оказался уже поздним вечером.
Ждать пришлось недолго. Через пару минут тяжелый засов со скрипом отъехал в сторону, и в щели показалось недовольное, помятое со сна лицо Ипатыча. Старик ежился, кутаясь в тулуп.
— Да сколько можно бегать взад-вперед… — заворчал он, пуская меня на территорию и с натугой задвигая засов обратно. — Шастают и шастают. Старый я уже, ноги не держат швейцаром у тебя служить по ночам.
— Не ворчи, Ипатыч, — улыбнулся я. — Дело говоришь. Давай так: с завтрашнего дня малец, что приглядывает, и будет открывать.
Старик недоверчиво хмыкнул.
— А твое дело, — продолжил я, — если взрослый кто придет или чужак незнакомый пожалует. Вот тогда ты и нужен будешь.
Ипатыч удивленно крякнул.
— Ну… коли так… — протянул он, смягчаясь. — Оно, конечно, сподручнее будет.
— Директор у себя? — спросил я, отряхивая снег с пальто на крыльце.
— Куды там, — махнул рукой Ипатыч, плотнее запахивая тулуп. — Домой, к супружнице отбыл.
Я мысленно выругался. Мне нужно было рассказать Владимиру Феофилактову, что могут нагрянуть гости от Морозовой, да и знать хотелось, удалось ли ему договориться о секретаре. Открыв дверь приюта, я шагнул внутрь, прикидывая, что надо завтра сделать. И тут же едва не налетел на глухую, черную стену.
Из мрака выросла фигура отца Ионы. Священник преградил мне путь.
— Где был, чадо? — Его голос прозвучал требовательно. — На вечерней службе тебя не видели. Чем объяснишь сей проступок? И читал ли ты утром «Отче наш»?
— Читал, батюшка, — ровно ответил я, не отводя глаз. — А отсутствовал исключительно по делу. Я нынче официальный воспитанник Анны Францевны Адельсон, нашей попечительницы. Был у нее на званом обеде. С высшим сословием и купечеством общался. Вот и задержали меня там.
Иону зримо перекосило. Его губы сжались в тонкую линию.
— Давно ли ты исповедался, Арсений? Душа твоя гордыней смердит.
Я мысленно чертыхнулся. Только исповеди мне сейчас не хватало.
— Давненько, батюшка, — попытался я аккуратно соскочить с темы. — Еще при прошлом батюшке. Завтра, как от дел освобожусь, так сразу к вам…
Его тяжелая, жесткая рука легла мне на предплечье.
— Какое завтра? Дело это богоугодное, не стоит откладывать. Прямо сейчас грехи твои вытряхивать будем.
Я молча кивнул. Главное, чтобы он отстал.
И мы направились в молельню, Иона руку с плеча не убирал, и я шел как под конвоем.
В полутемной молельной было стыло и тихо. Единственным источником света служила одинокая восковая свеча, горящая перед темной иконой Спасителя.
Отец Иона молча сразу облачился в епитрахиль и встал у аналоя, возвышаясь надо мной.
Я послушно опустился на колени на жесткий, холодный деревянный пол. Мне прошлого урока с батюшкой хватило, не стоит с ними спорить лишний раз, себе дороже выйти может.
Священник накрыл мою голову тяжелым, расшитым крестами краем епитрахили.
— Говори, чадо, — прогудел Иона. — В чем грешен пред Господом нашим?
Я глубоко вдохнул. Играть в святошу было бессмысленно, Иона не поверил бы. Наверняка уже был наслышан. Поэтому я решил выдавать полуправду.
— Врал, отче, — глухо, ровным голосом произнес я из-под тяжелой ткани. — Грешен. Но врал во спасение. И себя, и своих близких. Чтобы мы с голоду в канаве не сдохли, пока другие жировали.
Я почувствовал, как рука священника чуть дрогнула, но он промолчал.
— Не уважал старших, — продолжил я. — Потому что те старшие уважения не стоили. Воровал, батюшка. А милосердия ни от кого не дождался. Грешен в гордыне, потому что рассчитываю только на себя. Грешен батюшка, ибо помогаю ближним своим. Опереться им больше не на кого. Пусть они будут без грехов.