Я замолчал. Свеча тихонько трещала. Иона слушал, ни разу не перебив.
Выдержал паузу, а затем тихо спросил:
— А дарует ли мне Господь спасение за такие дела, батюшка?
Иона протяжно, с каким-то внутренним надрывом вздохнул.
— «Сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижит», — мощным басом процитировал священник слова псалма. — Господь милостив к кающимся, Арсений. Не мне судить, какими страшными путями ты шел и какую ношу на себя взял. Спасение даруется не безгрешным, а тем, кто осознает тьму в своей душе.
Он заставил меня вновь, медленно и четко, прочесть «Отче наш». Затем, положив тяжелую ладонь поверх епитрахили, быстро и глухо прочитал разрешительную молитву.
— Прощаются тебе грехи твои, чадо. Иди с миром.
Он перекрестил меня и резким движением снял епитрахиль.
Я поднялся с колен. Ноги предательски затекли, легкие снова напомнили о себе саднящей болью, но стало спокойно. Словно я только что заключил еще один, очень важный договор.
Я поклонился отцу Ионе, развернулся и вышел из молельной.
Завтра с самого утра мне нужно бежать на Апраксин двор. Значит, Варю надо было предупредить о гостях от купчихи, вдруг заявятся, да и узнать, куда она образцы положила.
Я поднялся на второй этаж и свернул к женскому отделению в коридор, ведущий к ее комнате. Завернув за угол, я неожиданно наткнулся на две тени, жмущиеся к стене.
Варя и Костя.
Они стояли близко друг к другу, о чем-то горячо, вполголоса шептались и миловались, совершенно не слыша моих шагов.
Я нарочито громко кашлянул.
Тотчас тени отшатнулись друг от друга. Было прекрасно видно, как оба густо, по самые уши покраснели. Костя судорожно поправил воротник, а Варя принялась лихорадочно разглаживать невидимые складки на платье.
Я по-доброму усмехнулся:
— Вечер добрый.
Они переглянулись, смутившись еще больше.
— Варя, дело есть. — Мой тон мгновенно изменился, став деловым. — Образцы готовы?
Девушка тут же подобралась.
— Да. — Она уверенно кивнула. — Сама все проверила. Швы отглажены, пуговицы намертво сидят.
— Отлично. А теперь слушай. — Я подошел ближе и понизил голос: — На днях к нам придет человек от самой миллионщицы Морозовой. Проверять будет лично вас, и что вы за мастерицы. Не ударишь в грязь лицом — будут нам новые машинки «Зингер», а может, и рулоны отменного сукна.
Варя тихо ахнула, прикрыв рот ладонью, и смущенно стрельнула глазами в сторону Кости, пролепетала что-то про «надо еще раз проверить» и сорвалась с места, помчавшись к учебным классам.
Как только Варя скрылась, Костян как-то сразу сник и принялся нервно переминаться с ноги на ногу.
— Что нос повесил, Ломоносов? — спросил я.
Костя судорожно вздохнул и с отчаянной горечью выдал:
— Я ведь кто, Сеня? Студент-недоучка. Вольнодумец, вышвырнутый из университета. Ни кола, ни двора. Ни гроша за душой. А тут вон какие перспективы открываются… барыни, миллионщики… А я кто такой рядом с вами?
Приступ интеллигентского самобичевания.
Я шагнул к нему и крепко, по-мужски хлопнул по спине.
— Не скули!
После чего развернул его и не спеша повел к лестнице вниз.
— Вспомни, как мы с тобой на Сенной встретились, Костя. Жрать нечего было. Грязь, холод, полное отчаянье.
Студент кивнул, глядя себе под ноги.
— А посмотри на нас сейчас. — Я чуть тряхнул его за плечо. — Крыша над головой есть. Ребята сыты и одеты. Работа пошла, деньга какая-никакая водится. Купцы помогут с постройкой мастерских. И у тебя скоро своя лаборатория будет. Настоящая!
Я остановился и заглянул ему прямо в глаза.
— Не меряй себя чужими миллионами. Впереди столько планов, что спать будет некогда. Ты меня держись, Костя, делай свое дело на совесть, и все у нас будет лучше всех. Понял?
Студент моргнул. В глазах снова появился осмысленный, живой блеск.
— Понял, Сеня. Спасибо.
— Вот и молодец. А теперь дуй спать, Ромео. Завтра тебе детишек учить.
Оставив приободренного студента, я направился к кладовке, а там по лестнице и на чердак.
Скрипнув люком, оказался под самой крышей.
В полумраке, освещаемом только отблесками огня, пацаны не спали — перекидывались в карты. Яська пытался заглянуть в карты Васяна, но тот показал кулак, и мелкий скуксился.
Я прошел в угол и тяжело опустился на лежанку рядом с Сивым.
— Слыхал, что тут было, пока я отлеживался, — негромко произнес он с грустью. — Живой и бегаю, как и прежде, — усмехнулся он.