Возле сточной канавы, счищая лопатками грязный налет с остывающих бочек, копошились трое наших мальчишек. Они работали без рукавиц. Их предплечья были желтыми. Едкая щелочь методично разъедала кожу.
Учитель рванулся к конторке, не разбирая дороги. Поскользнувшись на мыльной луже, директор чудом удержался на ногах, налетев грудью прямо на дощатую перегородку.
— Кто здесь управляет⁈ — взревел он, колотя по стойке.
Из-за конторки нехотя поднялся лысеющий мужчина с густыми бакенбардами. Делец брезгливо стряхнул невидимую пылинку с суконного рукава, оценивающе оглядывая нашу процессию.
— Чего глотку дерешь? — лениво процедил он, доставая из кармана серебряный портсигар. — Здесь частное производство. Благотворительность по пятницам выдаем. Проваливайте.
Владимир Феофилактович шагнул за перегородку, и указал рукой в сторону воспитанников.
— Это сироты из приюта Шаховского! — Учитель трясся от ярости. — Вы им жалованье не платите полгода! Они вон все в волдырях уже!
Мужчина скривился.
— Издержки ремесла, — хмыкнул он, отводя взгляд. — Не нравится — забирайте своих выродков. А денег не дам. Хозяева в Москве. Идите жалуйтесь хоть полицмейстеру.
Делец собирался отвернуться, но письмоводитель внезапно преградил ему путь. Почувствовав вкус крови, решил отыгрывать свою роль, да и я не мешал.
— Санитарная комиссия Городской думы постановила, — монотонно завел крючкотвор, чеканя каждое слово, — что имеет место нарушение норм содержания химических веществ. Угроза эпидемии. Завтра утром сюда нагрянет инспекция. Опечатают все.
Я выступил из тени, закрепляя эффект.
— Простой цехов обойдется дороже. А мы ведь дойдем и до полицмейстера, и выше, — ровный тон резал фабричный гул. — Расскажем покупателям, что элитное мыло варится вперемешку с детским гноем. Не видно там на коже, желтая она или гной. Решай, пока мы не вышли за ворота.
Управляющий набычился. Желваки заходили ходуном. Оценив риски, он вытащил из кармана огрызок карандаша и торопливо набросал цифры на клочке картона. Свистнув пробегающего мимо подручного, мужчина сунул ему записку.
— Бегом в контору! Скажи выдать по счету немедленно.
Вскоре запыхавшийся рабочий приволок холщовый мешочек. Фабрикант вытряхнул на доски ровную стопку ассигнаций вместе с горстью серебра.
Владимир Феофилактович сгреб деньги, глядя на начальника цеха.
— С этого дня жалованье воспитанникам станете выплачивать ежемесячно, — отчеканил директор, указывая тростью на застывших в стороне мальчишек. — И чтобы к котлам едким больше не ставили.
Мужчина лишь глухо зарычал, отворачиваясь к своим гроссбухам.
Получив деньги и выведя детей на улицу, команда начала работать как единый, безжалостный механизм. Страх перед фабрикантами исчез.
На Воронежской улице мы ворвались в ткацкую мануфактуру Кожевникова под оглушительный вой мюль-машин. Дети, и не только наши воспитанники, ползали прямо под ныряющими стальными гребнями. Письмоводитель, набравшийся наглости, бесцеремонно сгреб со стола надсмотрщика штрафные книги. Одного упоминания закона восемьдесят шестого года о незаконном присвоении штрафного капитала хватило, чтобы управляющий раскошелился в страхе перед жандармами. Даже спорить не пришлось.
На Разъезжей улице в лицо ударил стук печатных прессов. Возле касс со шрифтами суетились пацаны с въевшейся в кутикулы черной краской. Увидев эти испачканные свинцом ладони, я моментально вспомнил Грачика, харкающего черной слюной на чердаке. Ввалившись в контору прямо перед сдачей крупного тиража, мы пригрозили забрать наборщиков у Шмидта. Риск неустоек склонил его к выплатам, как и двадцать минут криков и споров. Долг отсчитывали прямо на крышке станка.
Цех по сигарам на Клинском проспекте сдался без единого удара. Дети крутили дорогие сигары, впитывая никотин через поры. Одно упоминание имени миллионщицы Морозовой и угроза пустить слух о сиротах, больных туберкулезом, заставили хозяина выгрести кассу до дна. Репутация стоила дороже.
Владимир Феофилактович лично распахнул тяжелые двери, пропуская на заснеженную улицу последнюю партию освобожденных девчонок. Кожаная папка в руках письмоводителя приятно оттягивала руку, однако праздновать окончательную победу не приходилось. В листе оставалась финальная, самая крупная цель.
Пролетка остановилась у монументальных кованых ворот на Лиговском проспекте. Чугунолитейный гигант Франца Сан-Галли подавлял своими масштабами, раскинувшись на целый квартал. На проходной дежурили крепкие, вышколенные охранники, под полами сюртуков которых отчетливо угадывались кобуры.