Ближе к полудню лазарет навестил Зембицкий. Доктор вошел без стука, скинул пальто прямо на пустую койку и стянул кожаные перчатки.
— Ну-с, посмотрим, что у вас. — Хирург придвинул табуретку, перехватывая запястье. — Сердце стучит ровнее. Выкарабкались.
Губы врача дрогнули в усмешке.
— Думал, театр со свинкой ничем не побить. Но, признаюсь, новая ваша постановка превзошла любые ожидания.
Я едва смог улыбнутся.
Зембицкий коротко хохотнул. Открыв саквояж, принялся выкладывать на тумбочку бумажные квадратики.
— Вы, юноша, играете с огнем. Дергать за усы таких господ — занятие для людей с железным здоровьем. А вы чуть не околели. Быть спасителем крайне неблагодарное занятие для организма. Вот хинин. Пить дважды в день. Обильное питье, бульоны и покой.
Доктор щелкнул замком саквояжа, подхватил пальто и направился к выходу, бросив через плечо:
— И никаких спасений ближайший месяц иначе вас сам Господь не спасет.
Относительная тишина продлилась недолго. Вскоре в коридоре заскрипели половицы, и в палату вместе с клубами морозного воздуха шагнула невысокая женщина.
Она остановилась у порога, торопливо отряхивая снег с плотного суконного пальто. Поверх шляпки был намотан пуховый платок, щеки раскраснелись от холода. Она не стала распутывать платок или подходить ближе к кровати.
— Арсений? — Голос прозвучал сухо. — Анна Францевна велели справиться о вашем здоровье и передать: как только встанете на ноги — она ждет вас. — Служанка вздернула подбородок. — И просили добавить: отговорки не принимаются.
— Отряхиваться возле выхода надо, али не учили, — прохрипел я. — И здороваться, — не удержался я от подколки. — И передайте Анне Францевне мою благодарность за заботу и что иду на поправку. Все хорошего!
Посланница смерила меня недовольным взглядом, но отвечать ничего не стала. Не прощаясь, развернулась и скрылась за дверью.
Лицо у меня скривилось, виски снова заныли.
Три дня спустя слабость неохотно сдала позиции, оставив после себя лишь легкое головокружение да противный сухой кашель. Ноги снова уверенно держали. Коридоры приюта встретили привычным гулом и запахом капустной похлебки.
Возле кабинета директора пришлось притормозить. Дверь оказалась приоткрыта, и оттуда доносился рокочущий бас, то и дело срывающийся на заискивающий фальцет.
— … исключительно прискорбное недоразумение, Владимир Феофилактович! Мой болван-секретарь, мерзавец эдакий, засунул ваше прошение под сукно. Недоглядел! Я же всей душой за сиротское дело!
Заглянув в щель, мне удалось разглядеть тучную фигуру в медвежьей дохе. Мужчина обильно потел, промокая багровую шею батистовым платком, и тряс пухлым конвертом над столом.
— Вот, извольте принять. Семьсот целковых на нужды. И смею надеяться, уважаемый директор, в очерках господ журналистов мое имя… не всплывет? Мы ведь люди русские, православные, завсегда договориться можем.
Голос директора прозвучал на удивление твердо, с прохладцей:
— Приют с благодарностью принимает ваш дар, Афанасий Петрович. Уверен, пресса непременно узнает о вашем проснувшемся благородстве.
Мужик облегченно выдохнул, выкатился из кабинета, едва не задев меня плечом, нахлобучил шапку и рысью помчался к выходу.
Переступил порог и плотно прикрыл дверь. Владимир Феофилактович сидел за столом, гипнотизируя взглядом пачку ассигнаций. Пенсне съехало на самый кончик носа.
— Видели? — выдавил директор, поднимая ошалелые глаза. — Семьсот! А утром заезжал поверенный барона фон Шталя. Привез триста рублей и слезное письмо. Якобы барон изволил пребывать в отъезде и пропустил наше обращение. Тоже деликатно намекал, что огласка его сиятельству ни к чему.
Педагог нервно рассмеялся, убирая деньги в железный сейф.
— Статья сработала, — хрипло отозвался я, опускаясь стул. — Они платят не за помощь детям. Они хотят спокойствия.
Радость на лице директора резко потускнела.
— Если бы все решалось так просто, Арсений. Карантин снят, мальчики вернулись в город. В лавки, в мастерские, на склады.
Директор стянул пенсне и потер переносицу.
— Им не платят, как вы тогда и заметили. Бывший директор в карман, поди, все складывал, а теперь ребятам прямо заявляют: не нравится — пошли вон. — Надо это прекращать. — Голос Владимира Феофилактовича окреп. — В ближайшее время собираюсь пройтись по этим лавочникам. Буду требовать расчет. Если откажутся платить — заберу мальчишек. Найдем им другую работу, благо теперь у нас есть средства. Но…
Педагог замялся, бросив выразительный взгляд в мою сторону.