Указав на выстроенные шеренги, начал:
— Вот это поле игровое. Вот этот с крестом король. Ходит еле-еле, шаг за шагом. Бережет солидность. Но, если его прижмут, партии конец.
Упырь с сомнением огладил крайнюю пешку несгибающимися жесткими пальцами.
— А эти мелкие?
— Пехота, пешки. Прут исключительно вперед. Назад шагу нет. Их задача — принять удар и расчистить путь.
— Залко мелких-то, — шмыгнул носом Яська.
— А вот эта фигура повыше — ферзь, — продолжил я расстановку. — Самый лютый боец, лупит через всю доску во все стороны. Вот кони. Прыгают через головы, буквой Г ходят, вот так. — И я показал.
Кот пододвинулся вплотную, не сводя цепкого взгляда с расчерченных клеток.
— Значит, тут фарт не решает? — щурясь, уточнил он. — Скучновато. Тузов в рукаве не спрячешь.
— На голову упор. Учит думать на три шага вперед. Требуется видеть доску целиком, а не одну клетку перед носом. В эту игру режутся полководцы и министры. Она учит стратегии.
— Я буду кололем! — Яська схватил белого короля и гордо выпятил грудь. — Всех полезу!
Снизу донесся гулкий удар колокола, созывая на вечернюю молитву.
Народ нехотя начал подниматься и потянулся к лестнице.
В молельном зале выстроились шеренги воспитанников. Отец Иона возвышался над толпой. Строгий взгляд священника требовательно скользнул по рядам, проверяя явку.
Когда служба закончилась, народ потянулся на выход, а я завел «Отче наш».
Отмолив положенное, вернулся на чердак. Стая уже храпела по углам, и, раздевшись, я завалился на свой матрас.
Утро встретило хрустом поленьев в раскаленной ирландке. Бяшка на совесть протопил чердак. Тело отзывалось тупой ломотой, болезнь отступали неохотно, оставляя слабость. Откинув одеяло, я подошел к ведру. Ледяная вода обожгла лицо, вымывая остатки сна.
Народ начал просыпаться, и уже через десять минут мы спускались на кухню.
Я быстро проглотил порцию каши, запив порошок морсом. Народ еще жевал.
— Парни, — скомандовал я к стае. — Сегодня Старке помогаете. Инструмент таскать бережно, старика не злить.
— Так мы со всем уважением, — прогудел Сивый.
Дальнейший разговор прервал колокол, созывая на утреннюю молитву. Я поспешно занял место в шеренге воспитанников.
Строгий взгляд священника пресекал малейший шепоток, заставляя усердно креститься. Отработав положенную епитимью, я двинулся к подвалу.
Где Ипатыч, багровея от натуги, уже вколачивал гвозди в толстые сосновые плахи, выстраивая поверх крутых каменных ступеней обещанный деревянный скат. Рядом пыхтели Васян и Сивый, помогая.
Старка же уже был в подвале и занимался обустройством мастерской.
До одиннадцати часов я пробыл в приюте и отбыл на другую свою повинность.
Степан распахнул двери и, забрав мое пальто, отправил в Малую гостиную.
Анна Францевна сидела в кресле. Темный шелк платья подчеркивал безупречную осанку. Тонкие пальцы аристократки сжимали фарфоровую чашку, а на столе покоился развернутый лист утреннего «Гражданина». Лицо попечительницы светилось торжеством.
— Проходи, мой бесенок. — Голос попечительницы вибрировал от сдерживаемого ликования. Женщина изящно опустила чашку на блюдце. — Владимир Петрович сдержал слово.
Я занял стул напротив
Анна Францевна подхватила газетный лист. Тонкие губы растянулись в торжествующей улыбке. Она принялась читать вслух, чеканя каждую фразу:
— 'В эпоху, когда так называемая передовая общественность упивается гибельным словоблудием, забывая о священном долге перед Отечеством, подлинное государственное созидание вершится вдали от шумихи. Намедни имел честь посетить особняк почтенной вдовы, госпожи Адельсон, взявшей под личное покровительство сиротское заведение. В гостиной сей благородной дамы мне представили юношу, извлеченного с самого социального дна.
Всякий либерал немедленно вложил бы в уста отрока жалобы на тяжесть бытия. Однако вместо тлетворной заразы нигилизма я услышал речи, исполненные зрелого понимания действительности. Юноша рассуждал не о мифических правах, но об ответственности и дисциплине. Госпожа Адельсон являет собой образец истинного аристократического служения. Пока кто-то отворачивает лица от народной нужды, прикрывая собственные пороки прекраснодушием, здесь куется крепкий фундамент государства. Сиротам даруют спасительный труд, выбивающий из голов всякую крамолу. Отрадно видеть, как уличный сорняк под надзором твердой руки превращается в полезный злак. Государю Императору угодно видеть именно такие ростки истинно русского просвещения. Канцелярским же крючкотворам следовало бы поучиться у госпожи Адельсон искусству наведения порядка, а не чинить препятствия благим начинаниям ревизиями…'