Парадная сторона вокзала сияла лоском — узорная решетка забора, заиндевевший привокзальный сад, синие мундиры жандармских унтер-офицеров, неспешно патрулирующих боковые площади. Фараоны пасли чистую публику первого класса.
— Сворачивай на Варшавский проезд, отец, — негромко бросил извозчику, не вылезая из рогожи. — К товарным дворам вези.
Полозья скрипнули, огибая вокзал. Парадный Петербург оборвался сразу за поворотом. Пролетка нырнула в мир ломовых подвод и кирпичных складов. Навстречу, громыхая железными ободами по булыжнику, тянулись тяжелые телеги, груженые бочками и ящиками.
Вылез я у Товарной конторы, расплатился с ванькой и неторопливо пошел вдоль рельсовых вееров, ковыряя носком ботинка грязный наст и прикидывая, как лучше обстряпать дело. Картина вырисовывалась жесткая, со звездочкой.
Казенные пакгаузы тянулись бесконечной краснокирпичной стеной. Я шел мимо, косясь на кладку — старый, прочный обжиг, на торцах строгие пилястры и фигурные щипцы, на кирпичах отчетливо виднелись выбитые клейма: «Л. Р.» и престижная «НЕВА». Окна — узкие, лучковые арки, забраны толстыми железными решетками. Конструкция брутальная, на века сбитая. Искомый склад обнаружился ближе к концу ветки, со стороны канала. Погрузочные ворота были заперты на тяжелые пудовые замки, на дужках тускло поблескивали казенные свинцовые пломбы.
«Вот оно, сукно. Дней пять у нас есть, не больше», — отметил про себя, фиксируя уязвимости.
Вдоль заборов шастали псы и исходили хриплым лаем, завидев чужака. Чуть поодаль, лениво переговариваясь, прохаживались двое станционных сторожей в тяжелых тулупах. На плечах у обоих — казенные ружья. Сунешься дуриком — вкатают пулю в пузо без лишних разговоров.
В лоб пакгауз не взять. На проезде ворота и подводы шмонают. Помимо канала тупиковая ветка уходила далеко на юг, теряясь в глухой, мрачной низине возле Митрофаньевского кладбища. Из этой темноты Обводный канал был как на ладони.
«Заходить надо со льда, ночью».
Я развернулся и зашагал прочь. План налета лег в голову четкими, ровными мазками.
Добравшись до приюта и прождав у ворот минуты три, пока мне откроют, я задубел окончательно и, наконец зайдя внутрь, выдохнул облегченно. Первым делом двинулся на кухню в поисках еды и горячего чая.
Из глубины главного коридора донесся резкий, издевательский хохот. Звук был неприятный, с гнильцой. Я медленно пошел на шум, мягко ступая.
За углом, прижатый спиной к холодной стене, стоял Яська. Напротив него, расставив широкие ноги в подкованных сапогах, высился какой-то мужик, видимо, новый надзиратель, которого сегодня так нахваливал Феофилактович. Он держал мелкого за шиворот, приподняв над полом так, что ноги Яськи едва касались пола.
— Ну, чего ты мне тут шепелявишь, клоп приютский? — ухмылялся надзиратель, с силой тыча пальцем в грудь мальчишки. — Пелекинемся? Ты как с казенным человеком разговариваешь, недоросль?
Яська дергался ужом, скалил зубы, как пойманная в капкан крыса, и отчаянно пытался вывернуть левую руку. Но унтер перехватил его запястье, вытаскивая на свет покалеченную кисть. И от резкого рывка мелкий жалобно, со свистом вскрикнул.
— Гляньте на него, — загоготал дядька. — Пальцы где растерял, уродец? В чужом кармане оборвали? Ростом с вошь, рука корявая, двух слов без свиста выговорить не может…
Мужик наклонился к самому лицу Яси и с садистским удовольствием выплюнул в лицо:
— Что ж тебя мамка-то в детстве не утопила, чучело? Дубину такую из милости казенной кормим…
Яська замер. Он перестал вырываться, обмякнув в чужой руке. Его глаза остекленели, и он просто повис, как кукла.
Кровь глухим, багровым ревом ударила в виски. Зрение сузилось до размеров одной-единственной точки. Забрало упало намертво.
Глава 17
Багровая пелена перед глазами медленно и неохотно спадала. Как сквозь толщу воды, начали пробиваться звуки: надсадное, сиплое дыхание нескольких человек, глухое мычание, отборный трехэтажный мат, кажется, Васяна и сухой треск рвущейся ткани.
Тело не слушалось. Я инстинктивно рванулся вперед, но не вышло и затылок глухо ударился о холодную известковую стену. Меня впечатали в нее. Буквально распяли.
Грудину сдавило, так что трудно было дышать.
Я тяжело моргнул.
Прямо перед моим носом маячило бледное, перекошенное от натуги лицо Упыря. Поперек его лба четко отпечатался грязный след от подошвы. Васян навалился на меня всем своим весом, тяжело хрипя. Правую руку на излом тянул вниз Кот, на левой мертвой хваткой повис Сивый. Бяшка и Шмыга вцепились в ноги и полы пальто так, что у них костяшки побелели. Вся стая висела на мне, пытаясь удержать.