— Сеня за дело его улыл! — звонко выкрикнул он.
Все мгновенно посмотрели на него.
— Я… я плосто в калтишки хотел с ним пелекинуться… Пошутить по-свойски… А он… — Яська судорожно всхлипнул, но упрямо вскинул подбородок и ткнул здоровой рукой в сторону лежащего на полу дядьки: — А он меня за голло схватил! Я думал, удушит совсем! Сказал, утопить меня надо! Сказал, лаз мамка-шлюха в детстве не смогла, так он поможет… Чтоб казенными халчами такого улода не колмить!
В коридоре повисла тишина.
Лица парней: Васяна, Сивого, Упыря — начали стремительно темнеть.
Васян утробно, хищно зарычал, с хрустом сжал пудовые кулаки и посмотрел на скулящего у плинтуса надзирателя совершенно другими глазами. Всем стало ясно, почему я сорвался.
Тишину разрезал голос Кота.
— Слышь, Пришлый… — протянул он почти философским тоном. — А может… До Невы тут недалеко. В прорубь под лед пустим, и концы в воду. Чего гниду жалеть?
Ипатыч, только что вернувшийся с ведром воды, застыл.
— Прекратить! — рявкнул Владимир Феофилактович так, что даже Васян вздрогнул. Голос директора обрел металл. — Успокоиться немедленно. Никого мы топить не будем!
Он сделал короткую, рваную паузу, нервно одернул лацканы сюртука и добавил почти шепотом себе под нос:
— По крайней мере… сейчас.
Кот удивленно крякнул и уважительно хмыкнул.
Ипатыч же, потоптавшись и поняв, что никого в Неву тащить не будут, с размаху окатил кровавое месиво у плинтуса водой.
Надзиратель судорожно, с мерзким хрипом втянул воздух. Отплевываясь розовой пеной и выбитыми зубами, он попытался приподняться на карачки. Мотнул головой, пытаясь сфокусироваться на обступившей его толпе. Едва поняв, где находится, он тут же начал орать.
— Я вас… гниды казенные… в порошок сотру! — прошипел он, брызгая кровавой слюной на доски. Его трясло от бессильной злобы. — Всех запорю! Дисциплину, твари, живо вспомните! А ты, щенок… — Его заплывший глаз уперся в меня. — На каторгу пойдешь! В кандалах сгною!
Я даже не шелохнулся. Пусть лает. Вперед неожиданно шагнул Владимир Феофилактович.
— Степан Петрович, — вычеканил директор. — Узнав о деталях произошедшего, я официально заявляю: вы здесь больше не работаете. Вы уволены сию же секунду. Вы недостойны находиться рядом с этими детьми. И это ваше место на каторге или в Сибири, а не их.
Унтер подавился воздухом. Он попытался что-то прорычать про управу на вшивую интеллигенцию, но его слова захлебнулись в новом приступе кровавого кашля.
Я сделал один шаг вперед.
Избитый инстинктивно дернулся.
Медленно опустившись на корточки, я приблизился к самому его уху и заговорил. Тихо. Почти ласково.
— Если я еще раз увижу твою рожу рядом с приютом, Степан Петрович… Если ты хоть на вершок приблизишься к кому-то из воспитанников… — Я аккуратно, по-дружески похлопал его по дрожащему плечу. — Воды в Неве глубокие. Лучше тебе на моем пути больше не попадаться. Никогда. Считай, сегодня заново родился.
Я поднялся и брезгливо вытер испачканную в чужой крови руку о его же сюртук.
— Ипатыч! — скомандовал Владимир Феофилактович, окончательно закрепляя свою власть. — Помоги сему господину покинуть заведение. Немедленно. Вещи его вышвырнете на улицу. Всем остальным — разойтись по своим делам!
Директор повернулся ко мне. Стекла пенсне блеснули.
— Арсений… за мной в кабинет. — И, не дожидаясь меня, двинулся вперед.
Тяжко вздохнув, я поплелся за ним.
Крепкая дубовая дверь кабинета глухо захлопнулась, отсекая нас от коридорного гула.
Оставшись со мной наедине, Владимир Феофилактович даже не подумал садиться за свой стол. Он резко развернулся, и его голос, обычно ровный и рассудительный, сорвался на звенящий, полный искреннего возмущения фальцет.
— Вы хоть понимаете, что едва не натворили, Арсений⁈ — Педагог вскинул руки, отмеряя шаги по кабинету. — Вы же умный юноша! А если бы вы его убили. О, точно пару статей написали бы. Да и про обиженного генерала Зарубина не стоит забывать. Приют бы закрыли, вас бы отправили по этапу, а репутация Анны Францевны была бы растоптана в грязи! Из-за чего⁈ Из-за несдержанности! Из-за кулаков! Вы же едва не убили человека на глазах у детей!
Я стоял посреди кабинета, опустив руки по швам. Стою и слушаю нотации, как нашкодивший первоклашка. Эго внутри глухо ворочалось, требуя огрызнуться.
Но Владимир Феофилактович был прав. Абсолютно, кристально, на все сто процентов прав. Я сорвался. Потерял контроль и поставил под удар все.
Я молча подошел к стулу и тяжело, по-стариковски опустился на сиденье. Адреналин окончательно ушел, оставив после себя сосущую пустоту и тупую боль.