— Извините, Владимир Феофилактович. — Голос прозвучал глухо, надтреснуто. — Я правда ничего не помню. Как услышал, что он Ясе сказал про мать и про «утопить»… так и все. Как отрезало. Красная пелена, а дальше парни меня уже оттаскивают.
Я глянул прямо в глаза Владимира Феофилактовича.
— Он же безобидный. Шкодный, как бес, лезет везде, куда не просят, но безобидный абсолютно. У него душа нараспашку. Ему и так в жизни не повезло — ни роста нормального, ни пальцев на руке, да и не понять иной раз, что говорит. Вы бы видели Ясю, когда мы его только нашли… — Я криво, горько усмехнулся. — Милостыню просил. Грязный, забитый, вшивый. Все его гнали, пинали, как паршивую собаку. Понимаете? Я Марию из-под моста в метель достал… а эта гнида смотрит и говорит: «Утопить надо было».
В кабинете повисла долгая тишина.
Директор медленно опустился в свое кресло. Он смотрел на меня поверх криво сидящего пенсне, и я больше не видел осуждения.
Слышалось только мерное тиканье напольных часов в углу.
Тик-так. Тик-так.
Эту хрупкую паузу разорвал густой, надсадный удар колокола. Приют созывали на вечернюю молитву.
Я уперся ладонями в колени и тяжело поднялся.
— Пойду я, Владимир Феофилактович, — произнес будничным тоном, стряхивая с себя остатки оцепенения. — А то отец Иона мне за опоздание еще одну епитимью наложит.
Директор медленно кивнул, провожая меня задумчивым, усталым взглядом.
— Идите, Арсений, — тихо ответил он. И добавил вслед: — Только умыться не забудьте.
Я бросил взгляд на свои руки. Сбитые костяшки покрывала подсохшая бурая корка. Полы пальто тоже были в подозрительных пятнах.
Покинув кабинет директора, я направился в умывальную. Открыв кран рукомойника, подставил ладони под обжигающе холодную струю. Вода мгновенно окрасилась в розовый цвет. Тщательно умыв лицо и стерев багровые брызги с шеи, я вытерся и направился в молельню.
Стоило мне переступить порог зала, как привычный шаркающий гул сотни сирот стих.
Слухи, видимо, уже разлетелись, все знали о том, что я только что голыми руками вколотил в доски пола нового надзирателя.
Я молча прошел в задний ряд, заняв свое привычное место.
Отец Иона, возвышавшийся на аналое, мазнул по мне тяжелым, немигающим взглядом из-под кустистых бровей. Священник явно тоже был в курсе. Но служба началась по расписанию. Вытерпев монотонный бубнеж, запах ладана и отработав положенную епитимью, я покинул зал.
Хотелось есть, даже жрать. Сосущий голод скрутил внутренности.
Кухня встретила меня полумраком и тишиной — девчата уже закончили уборку и ушли в свой дортуар. Найдя на полке деревянную ложку, я подошел к большому чугунному котлу. Внутри оставалось немного пшенной каши.
Никаких изысков. Просто зачерпнул холодную, слипшуюся массу и начал механически, жадно есть прямо из котла. Запив ужин ледяной колодезной водой, я почувствовал, что стало легче. И даже не так обидно за срыв.
Направляясь к кладовке, краем глаза зацепил тусклую полоску света, пробивающуюся из-под двери в подвал. Спустившись, толкнул дверь.
Внизу, у теплой буржуйки, сидел Старка. Дядя Осип методично раскладывал по ящикам свой лудильный инструмент.
— Как ты? — просто спросил я.
— Нормально. Чего за шум-то наверху был? — кряхтя, поинтересовался Старка, не отрываясь от зачистки жала паяльника. — Грохотало так.
— Да так, пошумели маленько, — хмыкнул я, подходя ближе и помогая ему. — Дисциплиной занимался.
Старка прищурился и усмехнулся в густую бороду:
— Пошумели они… То-то у Трофимки нос набок свернут. Завтра вся морда, поди, синяя будет.
Мы переглянулись. И оба рассмеялись.
— Ладно, Сеня. Отдыхать пора. — Осип положил паяльник в ящик с инструментами и руками направил свою тележку к выходу из подвала.
Я сделал шаг, чтобы помочь ему, но тут же остановился.
Ветеран уверенно подкатил ко входу. Его тележка заехала на широкий скат. Крепкие руки схватили веревку, и инвалид, потянув за нее, пополз вверх по пандусу, а там и в свою комнату.
Зайдя в кладовку, я поднялся на чердак. Под крышей стоял густой, возбужденный гул. Парни сидели тесным кружком на полу, в свете керосинки, и обсуждали произошедшее.
Стоило мне появиться, как гвалт стих. На меня уставились все.
— Сень, дядька-то пудовый, а плечи — во! А ты его как куклу тряпичную! Как ты это делаешь, а? Ты ж в него как зверь вцепился!
Я прошел к своему топчану и с кряхтением опустился.