Старка сплюнул на шипящий металл печки.
— Иди к лешему, Сенька. Умеешь ты душу вывернуть. Мне подумать надо.
Уголки губ сами собой поползли вверх.
— Подумай, батя. Завтра пришлю телегу. Готовься к переезду.
Покинув будку лудильщика, мне пришлось ловить извозчика. Открытые сани заскользили по заснеженным улицам в сторону Мясной.
Петербург жил суетливой зимней жизнью. Фыркали паром лошади, волоча сани с дровами. Дворники остервенело скребли лед, а закутанные в рванье разносчики хрипло нахваливали горячий сбитень и пирожки. Холодный ветер забирался под пальто, заставляя прятать подбородок в воротник и давить подступающий кашель.
Прибыв на место, я скользнул в черный ход. Лестничные пролеты давались тяжело. Приходилось останавливаться и отдыхать.
Добравшись до нужной площадки, постучал в нужную дверь.
Замок сухо лязгнул. Створка скрипнула, являя узкую полоску света. На пороге возникла Пелагея. Узнав меня, она торопливо отступила в сторону, освобождая проход. Из комнаты пахнуло жаром натопленной печи и запахом густого мясного бульона.
Рябой сидел за столом. Он заметно раздался в плечах, на скулах проступил здоровый румянец. Смертельная бледность исчезла без следа.
— Что-то долго тебя не было, Пришлый, — хмуро бросил он, отодвигая от себя пустую кружку.
Достав из кармана платок, я тщательно утер нос и с шумом втянул воздух. Легкие неприятно саднило.
— Дела. — Голос прозвучал сипло. — Что надумал?
Рябой замолчал, осматривая меня, кивнул чему-то своему.
— Согласен, — выдохнул он, упираясь широкими ладонями в колени.
Глава 3
Рябой, только что выдавивший согласие, расслабляться не спешил. Напрягся. Мужик был не дурак, шрамы на физиономии просто так на не раздают и учат думать. Как говорится, пуля кое-что в голове меняет, даже если попала в задницу.
— Ну и? — хрипло нарушил он тишину и взялся за кружку. — Куда теперь? Чего стопоримся? Козыревские дела возьмем?
Я пропустил его иронию мимо ушей. Просто неспешно смахнул невидимую пылинку со стола.
— Руки пока в карманах подержи, — ровно произнес я. — Завтра пойдешь на Сенной. Обойдешь все. Присмотришься, что и как поменялось.
Григорий насупился, желваки заходили.
— Я тебе что, легавый шпик? — буркнул он.
— Присмотреться нужно, прежде чем туда соваться. Козыря нет, но многое осталось. Может, место его кто занял уже. А тут мы такие красивые и в сапогах. Опять же, где сейчас твои бывшие дружки? Как барыги себя чувствуют и ведут! И как Никифор Антипыч себя чувствует. Нужно узнать, а там и решим. Тихо, мирно, без крови.
Рябой почесал небритый подбородок, обдумывая мои слова.
Суть он уловил, судя по взгляду.
— Разузнаю, не вопрос… — процедил он, мрачно хмыкнув. — Добрый наверняка под себя гребет, он изворотливый.
Я повернул голову к дверному проему. Пелагея так и стояла в полумраке коридора. В мужские дела не совалась, но уши грела, ловя каждое слово.
— Теперь с тобой говорить будем, — негромко произнес я.
Она инстинктивно выпрямилась, чуть опустив голову, и улыбнулась. Дескать послушаем, чего ты споешь.
— Слушай меня внимательно, Пелагея. — Я выдержал короткую паузу, придавливая ее взглядом. — С сегодняшнего дня забудь про брань. Возьмешь в оборот хозяйку квартиры, вдову эту чиновничью. Путь даст тебе уроки этикета и вежества, заплатишь за них. А как освоишься — надо бы еще кого найти, чтобы испанскому языку тебя подучил… Хотя ладно, сам найду. Ну, или португальскому тебя подучу. Тоже пойдет.
Пелагея ошарашенно заморгала и уставилась на меня как юродивого.
— Какой еще, к лешему, гишпанский⁈ — выдала она с возмущением, всплеснув руками. — Сенька! Да я и по-нашему без крепкого словца…
— Ты чего удумал-то? — Глухой, рокочущий бас Рябого заставил девку осечься.
Рябой с кровати резко подобрался.
Я даже бровью не повел. Спокойно оперся о стол.
— Все в дом пойдет, все в семью, — спокойно ответил я. — Не боись, Гриша. Никто Пелагею пальцем не коснется. Сделаем из нее барыню, салонную провидицу. К ней чиновничьи жены да богатые купчихи со всего Петербурга побегут серебро в подоле нести, лишь бы карты им судьбу предсказали. А попутно станут тайны своих мужей на блюдечке выкладывать. Понимаешь?
Рябой замер. Он переваривал услышанное, лихорадочно прикидывая в уме масштаб. Потом шумно выдохнул через нос и разжал кулаки.
— Ну ты и жук, Пришлый… — сипло пробормотал он, косясь на притихшую сожительницу. На губах его снова прорезалась уважительная усмешка.