Он растерянно всплеснул руками.
— Это же сложнейшая, чиновничья дипломатия! Вычурная эквилибристика! И перед генералом Зарубиным тогда не робел, а сейчас… Вы же тертого пристава буквально вокруг пальца обвели! Перекрутили да еще раскланялись на прощание! Где… где вы этому научились, мальчик мой⁈
Я смотрел на учителя и понимал, что сейчас ступаю по очень тонкому льду. Спалиться нельзя.
Медленно опустившись на стул, устало потер переносицу.
— Жизнь Владимир Феофилактович, — ровным, глухим голосом начал я. — Хочешь жить — умей думать. У меня получается. Да и на улице я пожил, посмотрел. А что касается полиции и всех этих начальников… — Я позволил себе короткую, циничную усмешку. — Страх перед чинами, погонами и мундирами пропадает в тот самый миг, когда ты осознаешь одну простую истину. Под любым двуглавым орлом, в любом высоком кресле сидит обычный человек. Из плоти и крови. И человек боится, каждый своего: кто-то потерять место, кто-то опозориться. Покажи ему эту угрозу, а потом дай легкий выход — и он сам сделает все, что тебе нужно. Правда, есть те, кто не боятся или им нечего терять, но с ними надо по-другому. Нужно просто научиться их различать, я научился.
Владимир Феофилактович медленно опустил руку с платком на стол. Взгляд педагога изменился и остекленел. Было видно, что он находится сейчас где-то далеко.
Не став мешать директору, я тихонько поднялся и вышел из кабинета.
Время у меня еще было, и я решил просто пройтись по приюту.
С десяток шагов по коридору, и вот я у учебных классов. Толкнув приоткрытую дверь, я заглянул. У доски, перепачканный мелом, распинался Костя. На задних партах, ссутулившись и высунув от усердия кончики языков, сидели Кот и Упырь. Кот то и дело макал перо в чернильницу, хмурясь.
Я довольно хмыкнул и, прикрыв дверь, пошел дальше.
В подвале меня встретил густой запах канифоли, раскаленного олова и печной гари. Старка сидел на своей тележке и методично облуживая худой медный таз. А вокруг десяток парней с любопытством наблюдали за его работой. Никакой суеты.
Поднявшись на чердак, я застал Яську у печи, перебирающим замусоленные карты.
Увидев меня, он просиял.
— Сеня! — звонко крикнул. — Пелекинемся в калтишки-то?
— Ну давай, раскинем в дурака, — улыбнулся я, присаживаясь рядом.
Яська счастливо закивал. Он неловко, но быстро сдавал. Мы сыграли. Пару партий, которые выиграл довольный Яська, а я понял, что пора выезжать на уроки.
В особняк Анны Францевны я входил, мысленно готовясь к бою. И не ошибся. Стоило мне переступить порог гостиной, как она вышла навстречу и резко остановилась.
Ее взгляд мгновенно сфокусировался на моем лице. Глаз мой отливал синим, на подбородке красовалась ссадина, а костяшки рук, хоть я и пытался спрятать их за спину, покрывала свежая бурая корка.
— Арсений… — выдохнула опекунша. Тонкие пальцы в кольцах судорожно сжали кружевной платок. Ее глаза расширились. — Что с вашим лицом⁈ Что это за вид⁈
— Гололед, матушка. — Я попытался изобразить виноватую, неловкую улыбку, пуская в ход заготовленную легенду. — Ступени у приюта обледенели… Поскользнулся, упал неудачно. Летел с крыльца, руками тормозил…
— Вздор! — Голос Анны Францевны звякнул, как бьющийся хрусталь. Она сделала шаг вперед, ее ноздри гневно раздувались. — Вы держите меня за слепую дуру⁈ Ступени оставляют синяки на коленях, а не сбитые в кровь кулаки! Вы дрались, Арсений! Дрались, как последний портовый грузчик!
Она начала меня распекать, а мне оставалось только молчать. Приходилось стоять, покорно опустив глаза, и выслушивать нотации.
Говорила о том, что уличные замашки неискоренимы, что один такой скандал может навсегда закрыть передо мной двери приличных домов и опозорить ее честное имя. Мое эго внутри глухо рычало, но холодный рассудок держал его на цепи. Она была права.
Расплата продолжилась в библиотеке.
Пришедшие учителя словно почувствовали недовольство хозяйки и гоняли меня в хвост и в гриву. Тягучие, выматывающие уроки физики, математики и латыни. Но я упрямо скрипел пером, вызубривал склонения и демонстрировал идеальное прилежание, чтобы хоть немного задобрить матушку.
После занятий состоялось чаепитие. Мы сидели в малой гостиной. Тончайший китайский фарфор тихо позвякивал о блюдца.
Анна Францевна все еще недовольно и подозрительно косилась на мои фингалы, но первый, самый страшный гнев прошел.