— Чего телишься, замерз же! — рявкнул я сквозь зубы, когда пацан наконец начал возиться с тяжелым засовом.
Металл с лязгом поддался. Оттерев дежурного плечом, я быстрым шагом пересек двор, проскочил гудящие коридоры и взлетел по ступеням наверх.
Чердак встретил плотным жаром раскаленной ирландки. Возле самой печи Кот со Спицей неспешно катали по деревянной доске точеные шахматные фигуры, о чем-то тихо переговариваясь, рядом сидел Упырь, наблюдая за ними. В углу, свернувшись калачиком, дремал Шмыга.
Сняв пальто, я повесил его на гвоздь.
— Отдых окончен, — бросил в повисшую тишину. — Идем на дело. Сегодня.
Стук фигур моментально оборвался.
Кот деловито подобрался. Отложив шахматную фигуру, он посмотрел на меня.
Расслабленная чердачная скука испарилась в долю секунды, уступив место колючему, деловому напряжению.
— Слушай сюда и запоминай.
Покрутив головой, я заметил на одном из ящиков огрызок карандаша и тут же подошел к нему. Чиркнул по доске пару линий, выстраивая карту.
— Сюда иди, — мотнул я головой Коту, и он подошел.
— За Варшавские вокзалом стоят товарные дворы, тупиковая ветка, что уходит на юг, в сторону Митрофаньевского кладбища. Третий краснокирпичный пакгауз от Обводного канала. Здание монументальное, окна забраны толстыми решетками. На воротах висит пудовый замок и свинцовая пломба.
Кот внимательно смотрел на рисунок, запоминая.
— В лоб туда соваться — верная каторга, — продолжил обрисовывать картину. — Проезд шмонают, фараоны на площади трутся. Вдоль заборов шастают цепные псы. Чуть поодаль топчутся двое сторожей. Мужики серьезные, в тулупах и с ружьями. Заходить будем исключительно со льда канала, из темноты.
— Значит, псы первыми лай поднимут, — резонно заметил парень, потирая переносицу. — А за ними и сторожа картечью умоют.
— Верно. Поэтому вот держи, — протянул я ему купюру. — Лети к вокзалу и складам, осмотрись. Посчитай собак. Срисуй сторожей. Где они греются, куда нужду справлять ходят, спят ли в будке или реально всю ночь морозят сопли. Любая мелочь важна. Упырь, ты тоже идешь, глаз у тебя верный.
— На обратном пути заскочите в аптеку. Нужна сонная настойка, лауданум или опиумная. Потом к мяснику и возьмете обрезков, чтобы псин усыпить до нашего прихода.
Кот вдруг усмехнулся. Взгляд уличного вора стал снисходительным.
— Обрезки — это деньги на ветер, Сеня. Пока донесем, все в ледышку превратится, может и не взять.
— Что предлагаешь? — с интересом посмотрел я на парня.
— Жир нужен, — со знанием дела припечатал Кот. — Говяжье сало, нутряное. Берем жир, катаем шарики, а внутрь уже щедро льем. На морозе оно слегка перехватится только. Пес такое даже жевать не станет — заглотит целиком как миленький.
Вполне логично.
— Добро. Делай, — одобрительно кивнул я, признавая правоту. — И не мельтеши там перед жандармами на перроне.
— Обижаешь, Пришлый. — Кот подхватил свою куртку и, выудив из кассы несколько ассигнаций, тенью скользнул к люку. — Сделаю в лучшем виде.
И они с Упырем уже через минуту покидали чердак через черный ход.
— Спица, Шмыга. Те волокуши, с которыми мы к Греку таскались, сгодятся. Только маловато их, много не утащить. Нужны еще. Широкие, с низким бортом. Хотя бы пара штук.
— О как, так мы вдвоем-то не управимся, — начал Спица.
— Не скули, — пресек я нытье. — Дуй к Ипатычу. Он мужик рукастый. А потом к Старке, уж для салазок у него явно чего найдется. И чтобы к вечеру все было готово.
Шмыга толкнул Спицу в бок.
— Добро! — выпалил он, подтягивая штаны. — Сделаем в лучшем виде!
Оставив их решать свои проблемы, я направился в конец чердака. Где за грудой хлама хранился наш арсенал и часть общака. Отодвинув хлам, нащупал плотный холщовый мешок. Внутри звякнуло.
Среди хама нашел еще один мешок и начал внимательно осматривать украшения и перекладывать в пустой.
Закинув мешок на плечо, направился к черному ходу. Под лестницей достал из тайника мешок и также переложил из него все украшения.
Ведь мне надо хотя бы примерно знать стоимость этого богатства, чтобы в Москве по ушам не проехались. Выйдя через черный ход, я дошел до проспекта и, поймав ваньку, поехал к Паланто.
Вечер вступил в свои права, когда экипаж заскрипел полозьями у знакомого дома. Смахнув снег с воротника, я направился в полуподвал и коротко постучал в неприметную дверь.
Металлический засов скрежетнул почти сразу, и дверь приоткрылась. На пороге возникла Мари. Светлая прядь привычно выбилась из ее прически, на кончиках пальцев белела мука — девушка явно хлопотала по хозяйству. Она тут же скинула цепочку и распахнула дверь. На ее губах уже расцветала радостная, полная искреннего обожания улыбка, готовая сорваться в звонкое приветствие.