— Епитимья снята, Арсений, — ровно произнес Иона, прекрасно видя мое состояние. — Ступай с миром.
Я лишь кивнул.
Выбравшись в коридор, стая остановилась. Пацанов откровенно шатало.
— На чердак, — скомандовал вполголоса, перехватывая управление. — Спать. Пару часов явно не помешает.
Дважды повторять не пришлось. Парней словно ветром сдуло в сторону спасительной лестницы.
Повернувшись, я едва не столкнулся с долговязой фигурой. Костя стремительно шагал по коридору, прижимая к груди стопку исписанных листов.
— Костя погоди.
Он замер, привычным жестом поправляя съехавшие на переносицу очки.
— Окажи услугу. К одиннадцати часам разбуди меня на чердаке. Дольше дрыхнуть мне не стоит.
Костя внимательно изучил мое серое лицо и абсолютно серьезно кивнул, не задавая лишних вопросов.
— Сделаю. Ровно к одиннадцати подниму.
Передав студенту функцию живого будильника, я поплелся на чердак, где уже вовсю храпели парни, и завалился спать.
Осторожное покашливание над ухом вырвало из вязкой темноты. С трудом разлепив веки, я сфокусировал взгляд на съехавших очках Кости.
— Одиннадцать уже, — тихо сообщил химик.
Сдавленно выдохнув, я оторвал голову от тюфяка. Внутри клокотало глухое, тяжелое раздражение на весь свет.
Ледяная вода из ведра принесла легкое облегчение. Спустившись в мастерскую к девчонкам, молча выбрал свежий суконный пиджак и брюки. Варя попыталась возмутиться, но я только отмахнулся, не слушая.
Спустя час извозчик высадил меня на Литейном.
Тяжелая дубовая дверь распахнулась после моего стука. На пороге возник неизменный Степан. В прихожей он привычным движением принял пальто и вдруг едва заметно запнулся.
— Изволили измараться, Арсений свет-Иваныч? — безупречно вежливым тоном поинтересовался Степан, едва хмыкнув.
— Есть немного, — буркнул я в ответ, одергивая лацканы пиджака.
Опекунша ждала в малой гостиной. Прямая осанка, строгий темный шелк, идеальная прическа.
Ее взгляд немедленно впился в мое лицо, остановившись на скуле.
— Этот вульгарный синяк сходит возмутительно долго, — вместо приветствия процедила Анна Францевна, брезгливо поджав губы. — Выглядите так, словно всю ночь таскали кули в порту.
Угадала.
— Природа берет свое, матушка, — ответил вслух, изобразив кроткий поклон. — Кровь молодая, затягивается.
— Природа должна подчиняться расписанию, — отрезала вдова. Тонкий палец с массивным перстнем раздраженно постучал по подлокотнику кресла. — Слушайте внимательно, мой бесенок. Времени на ваши уличные глупости больше не осталось. Завтра ровно в полдень извольте явиться. Финальная примерка фрака и занятия. Ступайте к учителю.
Библиотека встретила своим непередаваемым запахом книг. Мсье Дюбуа уже дожидался меня.
Началась пытка.
Он нудно, на одной ноте диктовал правила спряжения глаголов.
Настроение было отвратное, захотелось это поправить, и, глядя на рожу француза, я не смог удержаться.
Откинувшись на спинку стула, перебил учителя на полуслове.
— Мсье Дюбуа, оставьте эти скучные материи. У меня послезавтра выход в высший свет. Требуется исключительно практика.
Он нахмурился и поправил шейный платок.
— Что именно вас интересует, мсье Арсений? — Голос учителя предательски дрогнул.
Сохраняя на лице маску скуки, я покрутил карандаш в пальцах.
— Подскажите, как предельно изящно и учтиво сказать следующую фразу… — Выдержав паузу, я выдал: — «Господин барон, вы отвратительно передергиваете карты, поэтому я вынужден пробить вам голову вот этим канделябром».
Дюбуа икнул и дернулся.
— Э-э-э, — проблеял он.
— Да шучу я, месье Дюбуа, — хмыкнул я. — Чувство юмора у вас, как я погляжу, слабое.
— Видимо, оно у нас разное, — буркнул он и продолжил занятие.
К концу этой тягомотины появился Степан, который проводил Дюбуа, а мне сообщил, что Анна Францевна ждет в малой гостиной.
Разминая затекшую шею, я направился по коридору.
Двери малой гостиной распахнулись. Внутри царило обволакивающее тепло, позвякивало серебро. Анна Францевна восседала во главе стола и указал мне на стул рядом.
Не успел я усесться, как она принялась щедро вываливать на меня столичные слухи.
Она чуть подалась вперед, понизив голос до доверительного полушепота. Рассказ пошел о двадцатилетнем цесаревиче Николае. Офицерские попойки, разгул в гвардейских полках, карточные долги и перешептывания в салонах.