Не став будить парней, я спустился в приют.
В коридоре пахло вареной репой — Даша уже растопила плиту. Я прошел мимо кухни, не заглядывая, и спустился в подвал.
Старка уже был здесь и сидел на своей тележке у верстака, методично обрабатывая паяльником край прохудившегося таза.
Заметив движение, он оторвался от инструмента. Кустистые брови недовольно сдвинулись, оценивая мою помятую физиономию.
— Гляди-ка. Спозаранку вылез, — пробурчал старик. — Рожа у тебя, краше в гроб кладут. — Перехватив с края стола тряпку, он аккуратно смахнул остывающую каплю олова.
— Ничего, побегаем еще, — усмехнулся я.
Старка коротко хмыкнул в бороду. Жало паяльника снова зашипело, вгрызаясь в металл.
— Бродишь как неприкаянный. Шел бы поспал еще.
— Вылеживать бока некогда. В город надо.
— В город ему надо, — проворчал инвалид, накладывая свежую порцию припоя на шов. — Смотри, снова башку где-нибудь не сверни. Без тебя тяжко будет. Мне тут твоих лоботрясов хватает — вчера тиски чуть с корнем не вырвали, ироды. Глаз да глаз.
— Ничего, обтешутся, — усмехнувшись, я вернул тряпку на место.
— Иди уж. Не засти свет. Олово стынет.
Я поднялся в коридор и все же заглянул на кухню.
Даша возилась у печи. Голова в платке, рукава засучены. Услышала шаги — обернулась и чуть покраснела.
— Сеня. Садись, сейчас горячего подам.
Она тут же отрезала горбушку, плюхнула на нее масло — толстым желтым ломтем, как для попа на праздник, в тарелку положила каши и вареной репы. Подала молча. Глаза опущены.
Я взял. Откусил.
«Девка взрослеет, — кольнула мысль против воли. — И это плохо. Мне сейчас точно не до этого. И ей не надо. Не для меня цветы цветут. И не для нее».
— Спасибо.
— Маслом еще намазать?
— Хватит. Мне сегодня не на Масленицу.
Она едва заметно улыбнулась — уголком губ. Я кивнул и вышел.
В коридоре оказалась стая, бредущая на кухню. Ко мне тут же подскочил Бяшка. Картуз сбит на затылок, физиономия красная.
— Сень, я по делам по торговлишке!
— Ну? — кивнул я.
— Третий день кряду, Сень! — Бяшка вытащил из-за пазухи тетрадку, ткнул в страницу пальцем. — По пять — семь штук уходит! Полные брюки, костюмы и пальто! Ольга вчера приказчику такое втюхала, он аж извинялся, что только пятнадцать рублей с собой, побежал домой еще!
— Цены не сбавляете?
— Тверже камня, Сень! Как ты и учил! Уходит — значит, цена в самый раз!
— Завтра я с тобой пойду на Апрашку.
Бяшка моргнул. Поначалу не понял.
— Ты? — переспросил неуверенно. — Сам?
— Сам. Пройдусь, посмотрю, как все идет. Потом, может, и некогда будет. Все, иди жуй.
Через полчаса прозвенел колокол, созывая всех на утреннюю молитву. Отстояв положенное, я прогулялся по приюту. Дежурные с повязками гордо вышагивали по этажам. Костя начал вести уроки.
Времени до выезда оставалось часа полтора, и я полез на чердак одеваться. Кот молча наблюдал, как я застегиваю пиджак.
— Если что — ты главный, — кинул я через плечо. — На Апрашку к Бяшке загляните, разузнайте, как там. Яську с собой захватите, проветритесь. На днях к Митричу сходим и Грачику, там тоже осмотришься.
— Сделаю, Сень.
— Вот и славно, — кивнул я, снимая с гвоздя пальто.
Тяжелая эбеновая трость стояла у двери, прислоненная к косяку. Я взял ее в правую руку — золотой стержень внутри, как и положено, тянул руку вниз. Надо привыкать.
Я вышел во двор и, покинув приют, немного прогулялся, ловя извозчика, а там и на Литейный.
Особняк Адельсон принял меня привычной чопорностью. Степан, как всегда, ждал в прихожей. Он принял у меня пальто, а когда перехватил трость, покачнулся от тяжести и даже цокнул.
— Добрый день, Арсений свет-Иваныч. Маэстро Морис уже изволили прибыть-с.
Я хмыкнул.
— Маэстро — это с каких пор?
— С тех самых пор-с, как сами себя так представили в передней. — Степан позволил себе сухую, едва заметную улыбку, помогая мне. — Прошу следовать в малую гостиную. Там все обустроено.
— Анна Францевна?
— Изволят пить чай и ждать-с.
Я кивнул и пошел за Степаном по коридору. Под ногами скрипел паркет. Где-то в глубине дома играли на рояле — кто-то из прислуги учился, путал ноты.
Дверь в малую гостиную Степан открыл с почтением. Я вошел.
Комнату было не узнать.
Шторы широко раздвинуты — для света. Кушетка отодвинута к стене, на полу старый ковер, чтобы не запачкать паркет. В углу стоял манекен без головы и без рук, обтянутый темным сукном. На спинке кресла висел готовый фрак — черный, безупречно скроенный. Рядом, на столике, разложены нитки, мелок, плоские портновские ножницы и подушечка с иголками.