А посредине, размахивая желтой лентой, как поп кадилом, стоял Морис.
Вертелся он на месте так, будто внутри гудела пружинка, не дающая стоять ровно.
— О-о-о! Мсье Арсений! — взмахнул он руками. — Какое удовольствие видеть вас вновь! Прошу-с, прошу-с к свету! Сегодня великий день, я бы сказал, судьбоносный, потому что мы примеряем не пррросто пррредмет одежды, мы примеряем будущее!
Я едва не хмыкнул. Из-под Мориса в полный рост лез Моисей Маркович.
— Здравствуйте, Морис.
— Здравствуйте, мсье! Снимайте пальто… ах, уже сняли! Браво, мсье, темп — это все! Раздевайтесь, прошу-с, до сорочки! До сорочки, не стесняйтесь, тут все свои.
Анна Францевна сидела в кресле у окна с тонкой фарфоровой чашкой в руках. Светло-серое утреннее платье, волосы убраны просто, без украшений. Подняла на меня глаза, кивнула и ровно произнесла:
— Доброе утро, Арсений. Раздевайтесь, не мешайте человеку работать.
Я скинул пиджак, расстегнул ворот рубахи и стянул через голову, оставшись в нижней сорочке.
Морис ахнул так, будто с меня сняли кожу.
— Ой-вей, мсье… Какие ребра! Я вас умоляю, что вы кушаете у вашей опекунши? Между нами говоря, вы худы, как селедка после Йом-Кипура! У моей Хаечки тело справнее!
— Морис, — холодно уронила Анна Францевна от окна. — Поменьше комплиментов. Побольше шва.
— Мадам! — Морис вспыхнул как девица. — Я уже шью! У меня сердце шьет, у меня душа шьет, я весь тут шью! Вы только посмотрите, как я шью!
Он порхал вокруг меня. Сантиметр щелкал в пальцах булавки летали из подушечки в ткань и обратно. Я стоял столбом, по стойке смирно. По инструкции — руки в стороны, спину прямо, дышать спокойно.
— Так, плечо, — бормотал Морис себе под нос. — Плечо чуть в одну сторону, мсье… Опускайтесь, опускайтесь… Идеально-с! Манжет на полпальца удлиним… сюда, сюда заколем… Спина чуть-чуть… совсем чуть-чуть! Поясница идеальная, талию вижу — любая модница позавидует!
Я терпел молча.
И вот тут он добрался до подмышки.
Пальцы Мориса прошлись под рукавом сорочки — он подгонял шов проймы. Сантиметр обвил мою грудь под мышками. Я почувствовал, как Морис на секунду замер.
Потом отвел руку. Поднял глаза.
И заглянул — пристально, профессионально, без задних мыслей.
— Мсье, — протянул он медленно. — Что это у вас тут?
Я скосил глаза. И сам увидел — натертость. Кожа под мышкой, где обычно была кобура, стерлась, выделившись неровной красной полоской.
Морис щелкнул языком.
— Это ремень. Тяжелый ремень. От такого бывает. Носите что-то под рукой, мсье?
В кресле у окна Анна Францевна отставила чашку.
Не резко. Без шума.
Просто отставила.
И посмотрела на меня.
Я ответил ровно.
— Книжки, Морис. Учеба и газеты, беру помногу — чтобы за один раз. Сумка через плечо, ремень узкий — натирает.
— А-а-а! — Морис расцвел. — Книжки! Учитесь, значит! Мсье — это похвально! Я бы свою Хаечку с такими книжками отправил, она бы у меня умной выросла. А она у меня и так умная, между нами говоря, но книжки еще никому не вредили, я вам так скажу!
И он защебетал дальше про прилежание, про то, какая нынче беда с молодежью.
Анна Францевна медленно подняла чашку. Сделала маленький глоток.
«Не поверила, — отметил я. — Запомнила. И при случае спросит».
Морис тем временем закончил с булавками и принес фрак.
— Сейчас, мсье, последний акт! Самый важный! Прошу-с!
Он накинул фрак мне на плечи. Расправил по спине. Поправил лацканы. Шагнул назад, отступил на три шага, склонил голову набок — оценил.
И замер.
Впервые за все это время — серьезно и без юродства — сказал тихо:
— Сел.
В гостиной стало тихо. Анна Францевна отставила чашку и поднялась.
Я повернулся к зеркалу, что висело между окнами.
Из зеркала на меня смотрел незнакомый человек.
Худой. Подтянутый. В безупречно скроенном черном фраке, с белой манишкой, с тонким черным галстуком. Под глазом желтый синяк.
«Господи, — мелькнуло в голове. — В первый раз я надел пиджак на выпускной в школу, а смокинг в девяносто третьем. На каком-то открытии в Лужниках. Чувствовал себя пугалом».
Анна Францевна подошла сзади. Положила два пальца на мое плечо — почти невесомо.
— Стойте ровно, Арсений.
Я выпрямил спину.
Она обошла меня кругом — медленно. Сняла невидимую пушинку с плеча. Подтянула манжет на полпальца. Поправила галстук.
— Морис, — произнесла, не поворачивая головы. — Этой работой я довольна.