На рынке уже было людно. Гул, скрип полозьев, крики разносчиков, запах еды. Снег под сапогами — серый, утоптанный.
У прилавка нас встретил сам Кузьма Петрович. Завидев меня, кивнул уважительно.
— Здравствуй. Какими судьбами в такую рань?
— Так, заглянул посмотреть, как идут дела.
— Идут, идут. — Кузьма расправил усы. — Девки ваши бойкие. И товар добротный. Я уж говорил Бяшке.
— Благодарю за похвалу, Кузьма Петрович.
Девчонки тем временем пошли в лавку и начали таскать оттуда товар на прилавок. Как закончили, Ольга встала с одной стороны, Анька — с другой. Сразу подошел первый покупатель, пожилой приказчик в долгополом пальто. Ольга, ничуть не смущаясь, начала ему рассказывать про шерстяное сукно «английской выделки».
Мы отошли в сторону, осматривая ряд.
И вот тут я заметил…
По проходу шла группа подростков. Пятеро. Картузы набекрень, тулупы внакидку, морды нагловатые, явно с Лиговки или еще откуда.
Они приближались.
Я скосил глаза на Кота. Тот стоял в трех шагах от меня, прислонившись стене, и грыз семечки.
Васян мельком глянул в их сторону, перевел взгляд обратно на прилавок. Сивый даже головы не повернул.
Шпана, поравнявшись с нами, заметно ускорила шаг. Один из них поднял глаза — встретился взглядом с Котом — и тут же резко отвел. Через мгновение вся пятерка свернула в боковой проход и затерялась в толпе.
«Еще недавно мы такими же были», — отметил я про себя.
Кот неторопливо доплюнул семечки в кулак, ссыпал в карман и подошел ко мне.
— Сень, может, чаю? Тут на углу хороший трактир, мужицкий. Согреемся.
— Не сейчас. Пойдем обратно. Мне еще собираться.
Бяшка слегка скис, но кивнул. Мы попрощались с Кузьмой, девчонок оставили торговать с Сивым и Василием на охране.
Возвращались уже к трем. Зимнее солнце едва пробивалось сквозь облака, на улицах гулял колкий ветер, дворники сгребали свежий снег к обочинам.
В приюте я сразу поднялся на чердак. Кот пошел за мной молча. Не лез под руку.
Я снял костюм, повесил его на гвоздь. Стянул через голову рубаху, умылся и вытерся жесткой холстиной, надел чистое белье, чистую сорочку, а там и пиджак с пальто.
Взял в руки трость. Темное дерево, отполированное до блеска. Серебряный волк на рукояти оскалился, прижал уши. Я взвесил трость в руке — привычно потянула вниз. Если ткнуть в висок — пробьет череп без труда. Если ударить рукоятью — сломает челюсть.
Я отставил трость, сел на топчан и задумался.
Что-то меня грызло.
Анна Францевна сказала: стараться не играть. Все верно.
Только чуйка кричала обратное, а ей я привык доверять.
Я поднялся и направился к черному выходу.
Спустился по лестнице и полез под нее. Достав мешок и развязав тесемки, вынул пачку ассигнаций и отсчитал двести рублей купюрами по двадцать пять. Вернул все на место, прикрыв тряпкой.
Двести — мне хватит на любой случай. И не настолько много, чтобы вызвать у кого-то подозрение, если случайно увидят. Мало ли, может, Анна Францевна дала.
Я поднялся на чердак, разложил купюры по двум внутренним карманам пиджака — по сто в каждый.
«Поехали, — отметил мысленно. — На Литейный. К матушке».
И, взяв трость, спустился вниз.
Маятник напольных часов в холле отбил ровно пять, когда тяжелые створки особняка сомкнулись за спиной. Степан принял промерзшее пальто.
В малой гостиной воздух казался наэлектризованным.
Анна Францевна поднялась навстречу. Черный матовый шелк платья шуршал при каждом движении. На руке в перстне мерцал сапфир, у самого горла ледяной искрой кололся бриллиантовый аграф.
Опекунша молчала, неотрывно изучая мое лицо.
— Синяк так и не сошел, — покачала она головой. — Ступайте к Глаше. Она вас приготовит.
Степан проводил меня в гардеробную.
Комната встретила меня запахом лавандового мыла и крахмала. Горничная уже ждала. Молодая девка, давно отучившаяся краснеть перед господами. На широком пуфе дожидались своего часа разложенные элементы грядущей пытки: сорочка, жилет, фрак, манишка.
Глаша сделала короткий, требовательный жест, указывая на мою одежду.
Оставшись в одном исподнем, пришлось молча довериться чужим рукам.
Было некомфортно, но я лишь вздохнул.
Ритуал начался. Тончайший батист свежей сорочки скользнул по плечам. Золотые запонки сухо щелкнули, намертво сцепив манжеты. Следом Глаша поднесла к горлу жесткий стоячий воротник. Девичьи пальцы ловко зацепили тугую пуговицу, и кадык болезненно вдавился. Дыхание непроизвольно перехватило. Воздух теперь приходилось цедить мелкими порциями.