Однажды несколько лет назад на вопрос Флюсова по поводу Ловнеровской Мондратьев сказал: «Толку от Ирины Львовны никакого нет, но если ты ей не понравишься, вход на все центральные площадки Москвы тебе будет закрыт. В этом ее парадокс».
После тоста Галины Николаевны гости почувствовали себя гораздо увереннее, процессы пищеварения, сдобренные изрядной долей алкоголя, усилились, головы затуманились, а языки развязались. Когда через полчаса адвокат Розенбаум в обидных выражениях предложил выпить за «творчество», к коему, по его мнению, имело отношение большинство присутствующих, захмелевший администратор Коля с надрывом бросил:
– А вы зря смеетесь, мсье адвокат! Творчество – это молодость мира!
– Я – смеюсь? – якобы в ужасе, неестественно улыбаясь, попытался парировать Розенбаум. – Я отношусь к любому творчеству крайне подобострастно и уважительно. Я же не обыватель, который агрессивен и малокультурен и в силу этого не способен воспринимать ничего нового, а творчество – это и есть проявление свежих мыслей, настроений и умозаключений. Я толерантен, беспринципен и аполитичен, а главный и единственный мой принцип – именно в моей беспринципности.
– Предлагаю выпить за это! – громко сказал певец Саша Чингизов.
Собравшиеся с чувством глубокого удовлетворения вновь наполнили рюмки с бокалами – и выпили.
– Так частить – это не по правилам, – пробурчал трезвенник суперагент.
– По правилам, по правилам – в свободной стране живем, – отреагировала Галина Николаевна. – Сергей Львович, что ты там интересного рассказываешь Флюсову – говори громче, пусть все послушают…
Мондратьев действительно в это время пытался изложить краткое содержание своего монолога, выдавая его за сиюминутный экспромт.
– Сережа, ну действительно, прибавь громкости, – попросил Розенбаум.
– С удовольствием, – пообещал Мондратьев, – но только после перекура.
– Курить – все на лестницу!
Гости были в курсе – Ирина Львовна не выносила никакого дыма, включая табачный, вследствие того, что пережила за свою нелегкую искрометную жизнь целый ряд пожаров.
– Мужики, на весь процесс вам от силы десять минут, – сказала Ловнеровская, – а то без вас скучно.
Иван Григорьевич Райлян вышел со всеми на лестничную площадку исключительно из солидарности, так как не курил и вел исключительно здоровый образ жизни. Администратор Коля закурил «Яву», адвокат Розенбаум угостил двух писателей Сергеев душистым «Мальборо», а Саша Чингизов достал откуда-то из-за пазухи небольшой, расшитый бисером мешочек с какой-то мелко нарезанной травой.
– Это что? – с тревогой в голосе спросил его Мондратьев.
– Это кисет, – ответил певец Саша Чингизов.
Мондратьев тут же бросил дымящуюся сигарету на пол, наступил на нее левой ногой и, насупившись, предложил:
– Пойдем, Сергей Сергеевич, обратно в квартиру – я тебе кое-что покажу.
Недовольно хмыкнув, Флюсов последовал за товарищем, пытаясь на ходу погасить окурок с помощью собственной слюны. Дойдя до кухни, он спросил:
– Сергей Львович, куда мы идем, и что ты собираешься мне показывать? Меня одолевают смутные сомнения.
– Какие, к едреной фене, сомнения? Ты знаешь, что у этого придурка в мешочке? А я – знаю. Он однажды после выступления в одной воинской части полтора часа выход со сцены искал. Тебе такие знакомства нужны? Куришь «штуку» – на здоровье, только делай это в каких-нибудь укромных местах, а не в обществе приличных интеллигентных людей. А Львовна тоже додумалась – на день рождения его пригласила, грязного наркомана!
– Да ладно тебе – не заводись, – резонно заметил Флюсов. – Лучше пойдем, женщины с нетерпением ожидают от тебя очередной низкопробной ахинеи. Ну не сердись, это я шучу.
– Скотина!
Когда участники проведения торжества вновь расселись за столом, все внимание сразу же сосредоточилось на Мондратьеве.
– Сергей Львович, ты же обещал…
– Блондинистый, почти белесый, в легендах ставший как туман… – продекламировала Есенина Ирина Львовна, выбросив правую руку вперед и указывая ею на сатирика.
Мондратьев всю жизнь мечтал стать популярным, хотя, не будучи круглым идиотом, прекрасно понимал, что популярность сама по себе крайне пошла и убога и достигается за счет мнения большинства, которое, как известно, обладает крайне отвратительным вкусом, если это вообще вкус. Львович знал, что на «большинство» лучше всего можно воздействовать лишь двумя хорошо знакомыми ему вещами: тупостью и глупостью, и мастерски использовал это свое знание в профессиональной деятельности.