– Ой ли?
– Правда-правда. Если честно, с бабами вообще лучше не связываться – все беды в мире от них, тем более, что понять или изучить вас практически невозможно. Это только тот, кто имеет одну жену, убежден, что знает о женщинах почти все. А настоящий мужчина, имеющий кроме жены еще и восемь любовниц ни в чем чаще всего не уверен. По поводу количества и последовательности партнерш и партнеров у меня есть одна миниатюра…Могу прочитать, если вспомню. Называется «Любовь к истории»: Петр у Наташи был первый. Николай – второй. Рамзес из общаги им. Лумумбы – восьмой. Людовик оттуда же – четырнадцатый. Он, кстати, и оказался последним. С исторического факультета МГУ бедняжку Наташу выгнали за аморальное поведение.
– Грустно все это, я тебя считала более серьезным немолодым человеком. Ладно, я пошла спать. – Лена подошла к дивану, не раздеваясь, плюхнулась на него и тут же, свернувшись калачиком, задремала.
– Сегодня, кажется, наступила моя очередь спать в сортире, – философски заметил Сергей и, вспомнив, что у него должен был остаться коньяк, отправился сначала на кухню, а затем уже с бутылкой и рюмкой – на балкон.
В сгущающейся темноте Преображенка с восьмого этажа представлялась хаотическим бессмысленным награмождением сомнительных строений. Гремя всеми многочисленными внутренностями, последние трамваи торопились в депо – им очень хотелось помчаться наперегонки, наперерез обстоятельствам, подсекая и обгоняя друг друга и задевая – жалких конкурентов на дороге – мешающих мчаться автомобили за полированные бока, но сделать этого они не могли, ведь путь в каждую из двух противоположных сторон был всего один, и поэтому, пребывая в неудовольствии и раздражении, трамваи выражали свои эмоции утробными гудками и переливчатым треньканьем…
На ресторане «Молдавия» еще мигала испортившаяся неоновая реклама, несколько припозднившихся прохожих спешили домой, и над всем этим – суровая неторопливость прохладной осенней ночи, уравновешивающая шансы попавших сейчас на улицу людей как на романтическое любовное приключение, так и на попадание с травмой головы в институт Склифосовского…
На седьмом этаже у Третьякова царило невообразимое веселье; находящиеся там люди громко, не стясняясь позднего часа, разговаривали, о чем-то спорили и в конце концов дружно надолго запели. Флюсова поразил не сам факт полуночного хорового исполнения, удивило другое – репертуар, основу которого составляли военные марши со словами и неоднократно исполненный «Интернационал».
«Добив» бутылку, Сергей вернулся в комнату, подошел к дивану и стал наблюдать за капризной игрой лица дремлющей девушки. Он смотрел на нее и чувствовал зеленую скуку вместе с раздражением от факта, что меньше чем за двое суток привязался к ней более, чем того хотел сам. Коньяк подействовал – захотелось поговорить, но только с кем-нибудь достаточно посторонним.
Прихватив с собой телефонный аппарат – благо длина его резинового шнура позволяла, Флюсов опять отправился на кухню. На этот раз – звонить. Для начала он решил разбудить малознакомую девушку Катю Он совершенно не помнил, кто она такая, откуда взялась и чем занимается. Сообразив, что узнает это из разговора, набрал семь загадочных цифр:
– Алле! Добрый вечер. Это Катя? Да? Очень приятно, извините за поздний звонок. Дело в том, что я очень… соскучился. Как – по кому? По тебе, конечно. Куда пойти? Как это невежливо. Хорошо, хорошо. Оттуда и перезвоню.
«Нет, так дело не пойдет, – подумал Сергей. – Пойти, что ли, прогуляться… Пусть Ленка спит себе на здоровье, а я пойду разомнусь».
Проходя через комнату, он прислушался: в мягкой тьме методично постукивали часы, из-за темных окон по-прежнему доносился постепенно затихающий шум ночной улицы.
Сергей вышел из подъезда, и им тут же овладело ощущение, что время на секунду остановилось. Перед глазами отвесной стеной стояла лишь непроглядная тьма без формы, цвета и запаха, без настоящего и прошлого, без каких-либо эмоций, стояла пугающая, как будто созданная из миллионов банок просроченного гуталина, с разрешением здесь стоять – на века.
Флюсов прибавил шагу, предположив, что резкими перемещениями в пространстве сможет нарушить данную унылую гармонию, и через какое-то время ему показалось, что его антинаучный эксперимент, кажется, удался.
– Хоть бы один прохожий – для разнообразия. Эй, люди, отзовитесь! – выкрикнул он в немигающую, начинающую пахнуть кошмаром темноту и нервно рассмеялся. – Хотелось подумать. Просто так. О вещах несуетных, о человеческой природе. Одно из забавных ее свойств ведь как раз и заключается в том, что каждый человек стремится доигрывать собственный образ, навязанный ему окружающими… Со временем он настолько входит в роль, что отдельные его – образа – качества бессознательно перенимаются и становятся чертами характера, что и приводит в результате к деформации собственного «Я».