– Вы говорили, что всегда талантливо отображаете действительность…
– А-а, ну да. Правильно. Так вот. Народ читает, сочувствует главным, а иногда и воторостепенным героям, переживает со мной, как автором, за их судьбы, чувствует, что я читателю не вру, и потому с радостью покупает мои книги.
Колек судорожно сглотнул слюну и, быстро-быстро покивав кучерявой башкой с немытыми волосами в знак полного согласия, опять уставился преданными глазенками на Егора Даниловича. Бесхребетного подобное внимание распалило еще больше – он вдруг вскочил со стула во весь свой гигантский рост и, чуть не зацепив лысиной люстру из поддельного хантымансийского хрусталя, заорал на весь зал:
– Официант, халдейская твоя душа! Иди сюда! Водка у тебя – дерьмо! Неси французского коньяка… – он быстро опустился на стул и гораздо тише закончил мысль, – …исконному российскому писателю.
Махнув целый стакан, как всегда отдающего, по его мнению, клопами, «Мартеля», загундосил дальше:
– Короче, милый, работай. И не столько над романом, сколько над своим мировоззрением. Туман у тебя в башке. Каша. А как поумнеешь – приходи. И роман твой напечатаем, и в нашу патриотическую организацию запишем. – Егор Данилович весело подбросил блестящий брелок с голой негритянкой от новенького «Форда». – А сейчас иди – мне надо подумать.
По окончании бесхребетновского монолога начинающий Колек, быстро простившись, незаметно испарился, а к столику подошла официантка:
– Вам посчитать?
– Надо будет – позову! И не сметь больше без спросу прерывать… спокойное течение моих мыслей. Выпить хочешь?
– Нам с клиентами… того… запрещено.
– Какой я тебе клиент? Я – твой друг, товарищ и… брат. Или сват? Один хрен…
– Извините, я пойду. Мне работать надо.
– Я – твоя работа! Захочу – будешь стоять здесь до глубоких сумерек. А будешь вякать… – На слове «вякать» официантка обиделась и ушла.
Данилыч хотел было выругаться, но тут заметил аккуратно пробирающегося между столами в поисках свободного места поэта Евгения Файбышенко:
– Женя! Старый носатый кукабар! Плыви сюда!
Пока Файбышенко присаживался за стол, Егор Данилыч, чувствуя в груди щемящую тоску от выпитого, начал наступать:
– Женя, вот скажи… ты был более чем в ста странах мира. Почему? За чей счет ты ездил туда?
– За государственный.
– А почему? А потому, мил человек, что ты для советской власти всегда был своим парнем, хотя и часто любишь вспоминать свое полудиссидентское прошлое.
Файбышенко ухмыльнулся:
– Большинство так называемых диссидентов всю жизнь работали под контролем! А меня посылали в качестве поощрения и поддержки моего таланта. Ты же знаешь, настоящее творчество требует огромной концентрации. Чтобы получить признание, надо уметь соединять в себе талант и пробивную силу. Но это отнимает время и энергию для творчества, поэтому общество должно талантам периодически помогать.
– Ну да… Не упиваясь словесами, жизнь поучает нас опять. Талантам надо помогать, бездарности пробьются сами, – тягуче продекламировал Бесхребетный. – Это все верно, но ты ведь, Женя, всегда жил поверхностными политическими страстями, всю жизнь извивался вместе с эпохой. Ты всегда был искренним в своих заблуждениях. Парадоксально, но либералом ты стал после двадцатого съезда по зову сердца, получив указания из ЦК. И кто тебе сказал, что ты талантливый? Ты не поэт, ты – фельетонист… и перерожденец. Ты – проститутка, Женя. Хорошая, страстная, дорогая, три раза в день моющаяся проститутка.
Официантка принесла Файбышенко заказанные сто пятьдесят грамм коньяка в графине и два бутерброда с черной икрой. Поэт молча налил себе полную, до краев рюмку и выпил:
– Знаешь что, Егорушка, шел бы ты. Уж чья бы корова мычала. Это не ты ли стер до дыр свои именные энкавэдэшные галифе, просидев в различных президиумах без малого двадцать лет? Это не ты ли морочил все это время головы честным советским труженикам, издавая свою малограмотную белебердень из жизни сообразительных рабочих и образованных крестьян миллионными тиражами?
– А ты не вылезал из идеологического отдела Центрального Комитета партии на Старой площади! Мне потом кое-кто рассказывал, как тебя выпускали оттуда через черный ход.
– Ну и что? Давай… лучше выпьем… – Поэт опять наполнил свою рюмку.
– Давай… Чего, в принципе, нам делить?
– То, что еще не поделено! – раздухарился Файбышенко.
Приятели выпили коньяка, причем каждый своего.
– В политику не собираешься? – закусив бутербродом, спросил поэт.