– Да-а… А ведь…
– Так… Значит, Расул… Расул! Я тебе сейчас такое расскажу! – попытавшись сосредоточиться, сказал Бесхребетный. – Ходил он к врачу. Вернее мы вместе пошли – сам понимаешь, один боится – ну… к наркологу. Тот прописал ему уколы. Короче, проходишь недельный курс – и бухать не тянет. Ну так вот, заходим… Вообще, подозрительно – в кабинете запах, как будто там перед приемом пивом торговали. Халат на враче задом наперед надет, очки разбитые, пластырем заклеены. На стене – портрет основателя компании по борьбе с пьянством товарища Лигачева почему-то вниз головой висит. Да и руки, скажу я тебе, у доктора не меньше Расуловских трясутся – впору Вторую симфонию композитора Глюка исполнять. Ну… Расул ему говорит, мол, все – нервы не выдерживают, допился – не могу спокойно работать. Доктор минут пять смотрел на нас молча, не мигая, потом встрепенулся весь, икнул и талон протягивает. «Это, – говорит, – вам на целый месяц».
– Дальше не рассказывай, Егорушка, все понятно. Ты знаешь, кто такой алкоголик? Алкоголик – это любой человек, который пьет больше, чем его врач. Этот закон действует у них, за бугром, а у нас, поскольку все врачи – общие, дармовые, а значит – ничего не умеющие, алкоголики – это весь народ вместе с докторами, которые пьют не меньше остальных, но, может быть, немножечко менее громко.
– Женя, а сколько наших от этой гадости полегло!
– Да чего – наших, бери уж круче – самый передовой отряд партии бери. Что ни член ЦК – то хроник, что ни кандидат – то пьянь подзаборная.
В это время в душное помещение ресторана ввалилась изрядно помятая фигура Сергея Сергеевича.
Бесхребетного и Файбышенко он знал много лет, познакомившись с ними на одной творческой даче в Переделкино, где они, как и он, часто бывали участниками так называемых «сан-саныческих четвергов».
– Вон Серега идет… Эй, давай к нам! – закричал через весь зал всемирно известный поэт.
– Привет старшим товарищам по оружию! – поприветствовал Флюсов и тяжело бухнулся на вежливо пододвинутый ему Бесхребетным стул.
– Что-то давно тебя не было видно, Сереня…
– Работаем…
– Чего на сей раз снимаешь? – поинтересовался Файбышенко. – Чего меня не зовешь?
– Евгений Александрович, я же занимаюсь юмористическим жанром, а вы художник слова – серьезный, серьезней не бывает. Кстати, тут одного известного – правда, не поэта, а литературного критика, замели по восемьдесят восьмой статье. Так вот… ему его известность абсолютно не помогла. Даже, говорят, немного повредила.
– Кто такой? – заинтересованно пробубнил Егор Данилыч.
– Да Мишка Шумской! Вы его наверняка знаете.
– Мишка?! Да мы ж с ним на прошлой неделе здесь пили!
– И мы пили, а теперь Михаил Александрович Шумской вместо коньяка, скорее всего, пьет сортирную воду в лефортовском следственном изоляторе № 4 бывшего комитета государственной безопасности.
– Слушай, а как его жена? У него ж красавица-жена была? Ее еще звали… то ли Надя, то ли Люба? – спросил поэт.
– Маргарита Павловна, – уточнил Флюсов. – Не знаю, как по поводу красоты, но дура редкая. Сейчас одновременно прячет добро, рассовывая по знакомым, и симулирует наличие гипертонического криза.
– Она отдала Мише свои лучшие климаксоидные годы, – попытался пошутить Файбышенко.
– Ничего, при ее резвости и целеустремленности у них, если что и конфискуют – то немного.
– Пусть говорит, что это у нее хобби такое – собирать валюту. Я вот, например, коллекционирую свое творчество, а она – доллары.
– А что в Союзе писателей по этому поводу говорят?
– А чего тут много говорить? Все от Шумского разом отказались, как всегда.
– И правильно сделали. – Егор Данилыч наполнил рюмки.
– Давайте выпьем за Мишку, случайно парень влип, может, обойдется. – Чокнувшись, они размеренно выпили.
– Шумской всю жизнь внушал окружающим, что жизнь – это игра, причем не просто, а захватывающая игра по всем правилам, сам прекрасно понимая, что на самом деле она не игра, а борьба, и правила в ней напрочь отсутствуют. – Егор Данилыча потянуло на философию.
– Как хорошо вы сказали, – сразу оживился Сергей.
– Только сам до конца не понял, что сказал, – уточнил Евгений Александрович.
Поразительно, но Бесхребетный не обиделся на последнее замечание. Для начала поковырявшись в носу, а затем высморкавшись в несвежий платок синего цвета, он высказал явно чужую мысль:
– Гомеровские поэмы написал Гомер, а если не он, то кто-то другой, но с тем же именем.
– А причем тут Гомер? – запротестовал Файбышенко. – Серега, он нас с тобой за идиотов держит!