Несмотря на отдельные срывы, Михаил работал неплохо. Командование было довольно им и дважды представляло к орденам.
Михаил в день своего приезда, уловив за столом пристальный взгляд жены, которым она невольно сопровождала каждую выпиваемую им рюмку, вдруг вспылил:
— Что смотришь? Пью и буду пить! А знаешь, не лучше ли единым махом?.. Бросай меня, Маруся, пока не поздно. Со мной постареешь до срока, измучаешься, — выпалил он и, обращаясь к Ксении Николаевне, добавил: — Я, мамаша, откровенно все выкладываю!
Лицо Михаила, заметно постаревшее на фронте, некрасиво сморщилось, губы задрожали. Он поставил невыпитую рюмку рядом с тарелкой, руками закрыл лицо.
За столом все разом смолкли, не зная, что сказать, что сделать. Мария нашлась первой.
— Миша, Миша, — голос Марии сорвался, она всхлипнула и плача, не утирая слез, продолжала говорить: — Не брошу я тебя, не рассчитывай... Ты не с гулянки вернулся в родную семью. Там победил и здесь поборешься. Я верю в тебя!
— Маруся, милая, — час спустя, когда они остались наедине, говорил ей растроганный Михаил. — Прости меня, родная, что я так сразу бухнул. Но, наверное, оно и лучше, чем играть в прятки. А может, я и преувеличиваю. Одно дело там, другое здесь, рядом с вами... Забудусь, нервишки отдохнут. Еще поживем, поработаем, Митю вырастим. Ты меня живой водой сбрызнула!
Михаил не преувеличивал: срывы были, но проходили они быстрее, чем на фронте, и их пока удавалось скрывать на его режиссерской работе.
Марию очень страшила огласка: инженер цеха со строгой, незапятнанной репутацией, и муж — пьяница! Напрасно, наверно, он устроился на их завод, о чем, собственно, она сама хлопотала.
Мария просила мужа об одном: если уж ему стукнет срок пить, то пусть он пьет только дома. Не приведи бог, скитаться ему по пивнушкам, общественным местам или валяться в парке!
Очень тяжелым для Михаила бывало похмелье. Ослабевший, жалкий, он сам презирал себя.
— Я безвольный человек, Маруся, я пропал, — в мрачном унынии каялся он. — Жизнь моя не удалась. Дальше самодеятельности я теперь не поднимусь, да и оттуда, того и гляди, выгонят...
Марии иногда хотелось сказать ему: «И я пропала с тобой вместе! Вот, стало быть, как ударила меня война... Одни женщины мыкают горе вдовами, а я состою при алкоголике».
Но у нее не поворачивался язык произнести такое. Она терпеливо уговаривала мужа не падать духом, собраться с силами, уверяла его, что все еще исправимо, лишь бы он сам не терял веру в себя!
Михаил поправлялся, выходил на работу. И в дом снова возвращалась радость.
Мария со временем научилась безошибочно угадывать, когда Михаила начинал вдруг снова подтачивать тайный недуг, и тогда она заранее принимала свои меры...
Накануне Седьмого ноября, в день тридцатичетырехлетия Октябрьской революции, Михаил, будучи особенно оживленным и деятельным, в полном здравии, готовил обширный праздничный концерт, который должен был состояться после торжественного заседания.
Зал клуба был полон. В президиуме, кроме своих заводских, сидели гости с других предприятий, подшефные из подмосковного колхоза.
Мария с Настей и Василием занимали места в третьем ряду. Было несколько скучновато слушать затянувшийся, монотонно излагаемый доклад — но вот по рядам как будто что-то пролетело, поднялся шепоток, и все взгляды устремились на висящий за столом президиума на стене громоздкий пейзаж, случайно оставшийся после вчерашнего спектакля.
Декорация качалась, сползая вниз, грозя каждую минуту вот-вот обрушиться на сидящих впереди его людей. Из зала стали подавать знаки секретарю парткома, но тот, недоумевая, пожимал плечами. А каждая секунда была на счету.
Тогда Мария вскочила с места, рванулась к выходу. Но было уже поздно. Переполох за столом президиума, женские вскрики, побледневшее, испуганное лицо мужа в прорези закрывающегося занавеса остановили ее.
Минут через десять заседание продолжалось.
— Вася, что же теперь будет? — спросила Мария свояка, беспокоясь за мужа.
— Ничего не будет. Миша отделается легким испугом, не он же готовил сцену.
Однако Мария чутьем понимала, чем обернется этот испуг для ее Михаила...
Концерт прошел с большим успехом. Зрители щедро аплодировали самодеятельным актерам, а Михаилу, когда он прочитал стихи Маяковского о Ленине, даже кричали «браво».
— Молодец, Миша, ты напрасно, Манечка, волнуешься, — сказала Настя сестре, без слов понимая ее состояние. — Пойдем-ка лучше за сцену, поищем его.