Наступила пауза. Она ждала какого-нибудь вопроса, он помалкивал, занимался своей трубкой. В кабинете все было, как прежде: большой письменный стол, заваленный рукописями, позади шкаф с книгами, знакомые темно-зеленые шторы на двух больших окнах. И стакан чаю на маленьком столике в углу.
Волжский водохлеб оставался верен себе!
— Ну, я пошла, Кирилл Иванович, всего доброго!
Он поднялся, протянул Насте руку.
— Звоните через месячишко, справляйтесь. До свидания!
— До свидания, Кирилл Иванович, — упавшим голосом отвечала она, уязвленная его вот таким сугубо официальным приемом.
«А может, уже все прошло?» — спускаясь по широким ступеням лестницы, с примесью горького разочарования думала Настя, одновременно кляня себя за это — радоваться бы нужно, а не переживать.
В трамвае Насте удалось переломить ход мыслей: дело сделано, рукопись сдана, остается свободно вздохнуть и ждать.
Кончался декабрь, до июня рукой подать, а там, может быть, вот так же в дороге, она увидит у кого-нибудь раскрытый журнал со своей напечатанной повестью...
По вагону трамвая гулял настой хвои от двух примостившихся на площадках елок с аккуратно подвязанными ветвями. Приближение Нового года с его елочными базарами на скверах уже вносило в город ощущение близкого праздника.
Сейчас первым делом Настя позвонит мужу — обрадует его. Позвонит не из редакции, пусть там пока ничего не знают. В многотиражке на Настино «здравствуйте» ответили несколько деревянно, без обычного воодушевления, но это не сразу дошло до нее. И лишь вешая шубу на вешалку, Настя невольно прислушалась к непривычной тишине в редакции.
— Что-нибудь случилось? — спросила она Тоню.
Антонина таинственно махнула головой в сторону приоткрытой двери редакторского кабинета.
Настя заглянула к Ивлеву, начиная проникаться каким-то неосознанным волнением. Он сидел один за своим столом и что-то читал, написанное от руки.
— Владимир Николаевич, у тебя дело ко мне?
— Да, войди, — раздалось в ответ. А когда Настя вошла, тихо попросил: — Пожалуйста, прикрой за собой дверь.
Худое, несколько удлиненное лицо его было непроницаемо-бесстрастным, и как показалось Насте, оскорбительно важным. Она прикрыла дверь и села напротив.
— Вот тут поступил ко мне один материал от рабочих инструментального цеха, — начал Ивлев, мельком взглянув на сотрудницу. — Материал, мягко говоря, компрометирующий... — как бы неохотно добавил он и приостановился.
Настя не шелохнулась. Ничего компрометирующего она не знала за собой, а тем более в инструментальном цехе. Пусть выкладывает дальше, что за материал и от кого, а не пугает своими паузами, до которых он большой охотник.
— Слушай дальше, — несколько раздражаясь Настиной выдержкой и внешней невозмутимостью, вновь заговорил Ивлев, — материал этот касается лично тебя, как коммуниста, ну и, разумеется, заведующего производственным отделом нашей заводской газеты. Перечислив ее титулы, он снова замолчал, уставившись на Настю своим ожидающим взглядом.
— Ты... серьезно? — спросила Настя, стараясь вложить как можно больше недоверия в одно это слово.
— Вполне. Выше сказанными словами о коммунисте и прочее, сама понимаешь, я не могу, не имею права бросаться...
— Но, прости, Владимир Николаевич, в чем моя вина?
— Ты давала рекомендацию в партию Кузнецовой? — спросил он и сам ответил: — Давала. И статью твою, полную восторженных эпитетов, мы опубликовали. А знаешь, какая недобрая слава о мастере Кузнецовой сложилась на участке у слесарей? Вот письмо за несколькими подписями, где сообщается черным по белому, каким так называемым принципом руководствуется мастер, распределяя сдельную работу... Хочешь получить выгодный наряд — позолоти руку. Конечно, не у каждого берет, а у проверенных, своих людей. А вот тут непосредственно тебя касается. Зачитываю:
«Рекомендует ее в партию близкая подруга. Они давно знакомы семьями, в праздники гостятся друг у друга. Две хрустальные вазы, поднесенные мастеру слесарями Петровым и Смирновым, красуются у Кузнецовой на буфете. Работник газеты т. Майорова, очевидно, видела их. Другие подношения были реализованы Кузнецовой, или, проще говоря, проданы. Она строит дачу, ей наличные требуются. Разве можно таких нечестных людей рекомендовать в партию?»
Ивлев дочитал, отодвинул письмо. На кончике его заостренного носа выступили росинки пота — признак наивысшего волнения.