— Клава очень убивается? — после молчания спросила Настя, но, вспомнив ее сегодняшний вид, поправилась: — Переживает... по поводу письма? Я собиралась, Филипп, просить тебя быть с нею помягче...
Филипп посмотрел на гостью, как показалось Насте, по-профессиональному цепко и испытующе.
— Да, очень, — твердо ответил он, отметая своей твердостью всякие колебания насчет жены. — И я тебе скажу, Настя: больше ничего подобного она никогда не допустит...
— Ну, все, все, я не сомневалась, — прервала его Настя, поспешно вставая и торопясь прервать неприятную сцену. — Пошли к Клане!
На кухне Клава была уже не одна, к удивлению Насти, появилась Антонина в ослепительно красном платье с большим воротником, красиво обрамляющим приоткрытую шею. Пшеничные волосы ее были ловко забраны в продолговатый пучок на затылке, на руках — серебристый маникюр.
— Ба, ба, а ты-то здесь какими ветрами? — поинтересовалась Настя.
— Попутными. По приглашению отца именинницы, — полушепотом отвечала Тоня.
Настя неодобрительно покосилась на Клаву.
«Свахой, стало быть, сделалась! Не зря Яков намекал... А они как сговорились обе, ни словечка мне...»
За столом Донат Александрович с подчеркнутой внимательностью ухаживал за Антониной, поддерживал незатухающий разговор о воспитании детей родителями. Света слушала отца с таким видом, будто речь шла о посторонней девочке.
Антонина, как женщина бездетная, в разговор не вмешивалась, а только расточала улыбки; она сидела рядом с Клавой, затмевая ее своей стойкой красотой, для которой, как видно, все испытания, даже войной, были нипочем...
Всю войну Антонина Самохина с Дарьей Степановной прожили безвыездно в Москве, уступив настоянию тетки никуда не трогаться с места.
— В родном доме стены помогают! А нас с тобой, уж поверь, нигде не ждут, только растеряем последнее барахлишко...
Антонина работала тогда секретарем-машинисткой в Наркомате военно-морского флота и, услышав от одного осведомленного человека, что столицы Гитлеру не видать, успокоилась окончательно.
А когда, позже в их полуопустевший дом на Басманной улице стали понемногу возвращаться из эвакуации пообносившиеся жильцы, Антонина не знала, как благодарить свою «тяжелую на подъем тетку».
А тут еще в один из весенних дней совершенно неожиданно объявился Александр Силыч, когда-то с позором изгнанный из дома, но уже не скульптором, а военным человеком, заканчивающим курсы комсостава. Молодцеватый, в форме лейтенанта, он выглядел независимым и помолодевшим.
Появился Александр Силыч не с пустыми руками: в карманах его шинели покоились кулечек с сахарным песком и банка консервированного мяса. Со скромным достоинством, не спуская с Дарьи Степановны слегка раскосых, желтоватых глаз, он выложил свои дары, которые, по его твердому понятию, она не могла не оценить!
Атака самой Антонины была продолжительнее и сложнее. Ему пришлось красноречиво поведать ей, что не сегодня-завтра он уходит на фронт и, кто знает, вернется ли он живым? А чувства к ней живы, просятся наружу. Да и легко ли ему будет воевать без письма от любимого существа, без надежды, что кто-то ждет его?..
Тетка Дарья утерла фартуком выступившие слезы, Антонина бросилась воину на шею: ведь как-никак он был ее первой любовью.
Через полтора месяца Антонина получила от Александра Силыча денежный аттестат с фронта и сразу несколько писем с дороги, задержавшихся в пути. Она не расставалась с ними, таскала их повсюду с собой в сумочке, гордо сознавая себя женой защитника Родины, и дай бог ей теперь только одного: дождаться Александра Силыча живого!
А судьба в лице Александра Силыча продолжала преподносить Антонине новые приятные сюрпризы: на фронте он нежданно-негаданно оказался в ансамбле песни и пляски; дремавший в нем без употребления баритон, которым он иногда напевал ей неаполитанские романсы, нашел свое куда более нужное применение. Дарья Степановна, услышав об этом, истово перекрестилась перед складной иконкой.
— Спасибо, господи! — поблагодарила она, а обратясь к Тоне, с уверенностью сказала: — Должен уцелеть наш кормилец. С песней это тебе не с ружьем на врага наскакивать!
Победное шествие советских войск по освобождаемой Европе открыло в далеком кормильце новые качества — от него стали приходить посылки: по почте, с оказией.