Давно опустевший вместительный сундук Дарьи Степановны быстро заполнялся отрезами, платьями, обувью. И вдруг все прекратилось: ни писем, ни посылок. «Убит шальной пулей на улице города, скорбим вместе с вами...» — пришло письмо из ансамбля. Отчаяние Антонины, по мнению тетки, не знало меры: проплакав весь свой послевоенный отпуск, она вышла на работу в положенный срок, но вид похудевшей, угрюмо-неразговорчивой племянницы разрывал сердце Дарьи Степановны.
— Ну, погоревала, поплакала и будет, — выговаривала она Тоне. — Глазоньки свои побереги, от слез и ослепнуть можно. Поблагодари муженька, что припас тебе кой-чего на жизнь, и успокойся. А я молебенку отслужу по убиенному воину Александру...
— Оставь меня одну, поди на кухню, — жалобно просила Тоня, пропуская мимо ушей слова тетки.
Дарья Степановна, сдерживая готовый вылиться наружу гнев, уходила, досадливо удивляясь несхожести их характеров! Однажды она на цыпочках подкралась к двери комнаты, встревоженная голосом племянницы, как будто разговаривающей с кем-то...
— Саша, здравствуй! Какое счастье, что ты вернулся...
«Батюшки мои, умом повредилась! — ужаснулась Дарья Степановна. — Пришла беда, открывай ворота... Мне одной с ней не справиться, нужно Сокольники поднимать, они все же свои люди!»
Вернувшаяся к тому времени из эвакуации Настя немедленно собралась навестить Антонину. С нею поехала и мать. Вид изменившейся падчерицы, еще недавно оживленно-веселой, поразил ее.
— В чем только душа держится, — шепнула она Дарье Степановне.
Настя попробовала разговорить Тоню.
— Пойми, была война, сколько овдовело женщин... Отчаяние — плохая утеха.
— А я и не хочу утешаться. Как вы не понимаете?.. Не хочу, — возразила Тоня ровным голосом, не меняя своей позы на тахте в углу.
— Да ты что... очень любила его? — помедлив, запинаясь, спросила Настя.
И тут к Антонине на какое-то время вернулась ее прежняя оживленность.
— Догадываюсь, о чем ты думаешь... Об истории с рестораном. А я давно забыла ее. Саша мой — хороший человек, он любил меня, заботился обо мне. И вы все должны... обязаны забыть тот случай! Он погиб на фронте... на фронте погиб, — выкрикнула Антонина и, зарыдав, упала лицом в подушку.
Настя подсела к ней, она была растрогана и смущена.
— Извини, Антоша, ты не совсем верно поняла меня насчет Александра Силыча. А утешиться тебе все же придется, и чем скорее, тем лучше. Не за то он сложил голову, чтобы ты заживо хоронила себя. Встряхнись, оглянись вокруг себя!
Антонина лежала все так же, и Настя вдруг заметила в ее спутанных светлых волосах безжизненные пряди седины...
Проторенная дорожка в Сокольники понадобилась Дарье Степановне еще раз в декабре месяце сорок седьмого года.
— Ой, головушка моя бесталанная, беду Тонюшке ненароком учинила, — запричитала она от самого порога.
В доме Майоровых уже не спали с шести утра, как, наверно, во всех домах России, ожидая важного правительственного сообщения по радио о денежной реформе: обмене старых денег, отмене карточной системы на продукты питания и промышленные товары.
Левитан зачитал его, а потом через небольшие промежутки читал снова и снова. Его ликующий голос, как в блистательные дни военных побед, гремел в динамиках, уличных громкоговорителях, собирая толпы народа, растекавшиеся потом к дверям и витринам магазинов, где за ночь, будто рукой доброго волшебника, было выставлено множество товаров, соблазнительной еды: различные сорта колбас, мяса, мучных и бакалейных изделий, прочно позабытых за годы войны.
В нетерпении ждали открытия банков, магазинов, волновались, верили и не верили, что вот сейчас, обменяв старые деньги на новые, можно будет подойти к любому прилавку и купить что хочется и сколько хочется, и так будет каждый день начиная с нынешнего морозного утра в Москве и по всей необъятной Родине!
— Дарья Степановна, что это с вами? — спросила Настя, выходя из-за стола. — В такое радостное утро не должно быть никакой беды. Раздевайтесь и погрейтесь чайком.
— То-то и оно... Для кого, может, и радостное, — неопределенно возразила женщина.
У Насти широко раскрылись глаза.
Дарья Степановна конфузливо кашлянула, как будто не решаясь говорить при всех, с чем пожаловала, и, вдруг всхлипнув, ткнулась Насте в плечо.
— Виноватая я. Тонюшка меня с глаз долой прогнала...
— Да за что? Говорите по порядку.
— Лежали, стало быть, в моем сундуке на самом дне костюм Александра Силыча да пальто коричневое, ратиновое... А тут соседи, смотрю, все на рынок тащат, тоже с войны кое-что привезли. Вещи, дескать, после реформы обесценятся, а деньги всегда деньги. Ну и я, не спросясь Тони, туда же за ними. Человека все равно нет, носить одежду некому. Ан, оказалось, прогадала! Тоня кричит и плачет, плачет и кричит, память, мол, об Александре Силыче истребила. За урон не попрекает, а вот далась ей эта память! Какая, толкую, память, когда он, как видно, даже не надевал их ни разочку, на войне-то... Вспыльчивая стала. Забудь, говорит, дорогу ко мне или я уйду...