На третий день его с высокой температурой прямо из цеха увезли на «скорой помощи» в Первоградскую больницу. Очевидцы рассказывали, что Федора товарищи несли на носилках по длинному главному коридору, а вызванная к нему Антонина шагала рядом, глотая слезы.
Дома тетка Дарья в ожидании вестей из больницы, то принималась рыдать густым басом, то роптала на судьбу-злодейку. Сердобольные соседки успокаивали ее, поили сердечными каплями.
Рано утром следующего дня, не сомкнув всю ночь глаз, Дарья Степановна появилась на пороге общей кухни рыхлой глыбой, в измятом халате.
— Матушки вы мои, — запричитала она, обращаясь к соседкам, прислоняясь к косяку двери, — достаньте мне адрес Насти. Христом-богом прошу. Втемяшилось мне в голову, что из-за нее все, не иначе, наказание это нам послано... Письмо напишу, в ногах валяться буду, а вымолю у нее прощение!
— Уволь нас, Степановна, тревожить девушку не станем. И тебя не допустим. Не впутывай ты ее!
Дарью Степановну кое-как успокоили, усадили на кухне.
Среди дня вернулась из больницы Антонина, сбросила жакетку, косынку с головы на руки тетке.
— Тонечка, ну что, как он? — пролепетала Дарья Степановна.
— Плохо, очень... всю ночь бредил. То узнавал меня, то нет. Как вернется к нему сознание, все про ребенка заговаривал... Я признаюсь тебе, тетка, обманула его! Помнишь, когда в дом отдыха ездили, приревновала я тогда Федю, ну и сболтнула... А он поверил. «Береги, — говорит, — наше дите, если со мной что случится...»
Дарья Степановна осенила себя широким крестом. Толстое, большое лицо ее сейчас было похоже на белый блин с узкой полоской бескровного рта.
— Опомнись, Тоня, не верю... Ты наговариваешь на себя, — проговорила она, отстраняясь от племянницы рукою.
— Нет, нет, все правда! — закричала Тоня, схватив себя за голову. — Покаяться бы перед ним нужно, да духу не хватило... Сестра мне шепнула, что у Феди заражение крови началось, не жилец он на этом свете... — Тоня зарыдала. — Не останется мне от Федора ни сына, ни доченьки...
— Соколик наш ясный, солнышко красное, что же ты наделал над своей молодой головушкой? — тяжело поднимаясь с насиженного места, запричитала Дарья Степановна, ковыляя за племянницей в комнату.
Федора Коптева хоронил весь район. До Крестьянской заставы гроб несли на руках.
«Федя, Федя, как же так: обидная неосторожность, и вот мы провожаем тебя туда, откуда никто никогда не возвращался... — складывалось в уме прощальное слово Владимира Ивлева. — В золотую книгу заводских дел будет вписано твое имя — бригадира ударной бригады монтажников. В цехах стоят станки, которые хранят прикосновение твоих умелых рук.
Всего неделю назад ты, как всегда, пришел на работу, и кто бы мог подумать, что смерть где-то рядом уже зорко сторожила тебя... Нет предела, нет конца горю людей, провожающих тебя в последний путь».
Лишь на пятый день дошло в деревеньку под Углич письмо от Ивлева, обведенное черной каймой, со странной надписью внизу: «Прежде чем вскрыть этот конверт — приготовь себя к страшному известию».
— Да читай же, не тяни! Письмо читай! — заторопила Клава подругу.
Не веря глазам своим, Настя прочитала:
«Склони голову, траур. Не стало Федора Коптева», — писал Володя своим наклонным крупным почерком.
Настя прочитала раз, другой, сознание отказывалось понимать, что могло случиться с парнем, полным сил, жизни...
«Так вот, значит, чем кончился мой месяц февраль — кривые дороги... Как жестоко рассудила нас судьба с Антониной Самохиной: ни мне и ни ей...»
— Клава, ты веришь в судьбу?
— Не знаю. Наверно, верю. Недаром, должно быть, говорится, кому что на роду написано! Один человек счастлив, а на другого, словно на бедного Макара, все шишки валятся...
Настя убежала с письмом к своим соснам, подошла к одной из них, прижалась к ее гладкому стволу и тихо заплакала. Это были ее первые слезы по Федору. И если, по народному поверию, душа умершего шесть недель не покидает землю, то тогда, значит, до Федора дойдет ее печаль...
— Федя, Федя, как же ты не сберег себя? — вслух спросила Настя и с непонятным суеверным ужасом прислушалась.
В ответ ни звука, ни шороха. Ветви сосен все также неподвижно простирались над ней в вышине. Могучие, бесстрастные, они были свидетелями человеческой радости и скорби. И сколько еще событий прошумит над ними! Здесь, под соснами, как будто веяло вечностью, и Насте, вероятно, от этого становилось легче со своим горем.