Пройдут годы, потускнеет образ Федора Коптева в памяти товарищей. А там, глядишь, словно и не жил среди них высокий красивый парень, когда-то так много значащий в Настиной жизни. Забвение, тихий вздох с недоумевающим вопросом: почему всего двадцать два года было отпущено ему и умер он не на ратном поле с оружием в руках, а от нелепой, досадной случайности? Почему?
«Да уж не искал ли сам Федор смерти? — неожиданно подумала Настя и в памяти вспыхнули его слова, сказанные в день поездки за город: «Мне жизнь не в жизнь без тебя!»
Лицо Федора, печальное, с каким-то отрешенным выражением, смотрело на нее из того недалекого прошлого... Настя вся обмерла, похолодела, ей стало страшно. Она сделала усилие над собой, чтобы вернуться в действительность.
Над землей уже властвовал вечер. Ярко догорал закат по горизонту, на фоне которого торжественно и гордо возвышались вековые сосны с огромными кронами. По всему небу, едва заметно глазам, плыли легкие, чуть красноватые облака. Поднимался туман над речкой, поглотив прибрежные кусты, подступая все ближе и ближе. Настя зябко вздрогнула в своем белом батистовом платье.
— Настенька, где ты? Ау-у-у, — раздался голос Клавы, звавший подругу.
— Иду-у-у, — поспешила отозваться Настя, вдруг с особо радостным чувством ощущая всю себя — здоровую, юную, уже немного умудренную первым суровым испытанием.
Часть вторая
Г Л А В А I
Послевоенная Москва, в которую ежедневно, ежечасно прибывали сотни тысяч отвоевавших победителей, — одни, остающиеся в ней, другие, едущие дальше, но с твердым намерением непременно выкроить час-другой, чтобы побывать на Красной площади, принести поклон Ленину, — была не просто столицей, землей, обетованной для всех советских людей как в годину бедствий, так и теперь, в дни народной радости, а чем-то куда более значимым, важным и, главное, дорогим!
Величественная, чисто прибранная, расцвеченная флагами Москва гостеприимно встречала и провожала своих гостей, заботливо кормила и поила их по аттестатам в столовых.
Вот почему улицы столицы днем и ночью, утром и вечером летом тысяча девятьсот сорок пятого года были густо заполнены военным людом в мундирах всех родов войск, среди которых немало встречалось и женщин.
Вместе с фронтовиками в столицу хлынул поток беженцев, истосковавшихся по родным местам, оставленным комнатам в коммунальных квартирах, может быть, уже кем-то занятым. Но едва они вступали на перрон Московского вокзала, как все трудности, им казалось, оставались позади.
Счастливо улыбающиеся лица тех, которым повезло быть запечатленными кинохроникой, вызывали у Анастасии Воронцовой, по мужу Майоровой, тихие слезы зависти, когда она сидела рядом с подругой Клавой Кузнецовой за девятьсот верст от Москвы, в темном зале заводского клуба на вечернем киносеансе.
Война кончилась, а они с Клавой все еще не могли поехать домой, им не находилось замены... Томятся здесь в разлуке с детьми, с родными!
...Но вот наконец пробил и их долгожданный час! Четыре года, проведенные на Волге, уходили в прошлое... А кажется, давно ли, захватив узелок с носильными вещами, она — Настя — тряслась с напарниками в товарном поезде, который вез все цеховое оборудование из светлого, теплого цеха в неотепленные конюшни с земляным полом и узкими в решетках оконцами...
Но Насте тогда было все равно, куда ехать и что будет с нею дальше, она словно окаменела от горя, проводив со свекровью в Тамбов годовалого сына Леньку и распрощавшись с мужем у дверей военкомата. Кругом громко причитали женщины, обнимая и целуя своих мужчин, просили беречь себя, а она только и могла, что смотреть на своего голубоглазого Васю, такого отчужденно-непривычного в солдатской шинели, да держать его загрубелую от напильника руку. Стиснуло что-то в горле, и только, а из сухих глаз не выкатилось ни слезинки. Они и поцеловались кое-как, ткнув друг друга затверделыми губами.
Этот их горький поцелуй долго потом преследовал Настю, будил ее по ночам на жестком топчане среди таких же, как она, беспокойно спящих усталых подруг, многие из которых уже ходили во вдовах.
Настя с Клавой — жены фронтовиков — жили в эвакуации как сестры: паек по карточкам шел в общий котел, с обувью, с одеждой тоже не считались. Письма мужей с фронта прочитывались друг другу вслух.