«Ваши герои объясняются в любви, стоя на ходулях... Покопались бы в своем любовном багаже, припомнили бы... Или его у вас совершенно нет? Несовременная вы женщина, Анастасия Воронцова!»
Настя, сама не зная почему, спрятала эту страницу от глаз Василия.
В разлуке с Кириллом Ивановичем, когда он был далеко, по ту сторону планеты, Настя перестала узнавать себя.
Что-то вдруг, помимо ее воли, неожиданно сдвинулось в душе, точно приоткрылась какая-то затворка, и полилось и затопило ее исподволь созревшее чувство.
Она переписала заново все любовные сцены в рукописи как бы с натуры, не выпуская из мысленного взора себя и его. Вот, презрев все условности, он говорит ей о любви, и она слушает его, не пытаясь прервать... Опереться на его твердую добрую руку — это ли не счастье? Возможно оно или нет?
В первый миг встречи она как бы не узнала его — помолодевшего в кургузеньком клетчатом пиджаке, — но, охватив глазами его сановитую голову с зачесанными назад волосами, встретив устремленный на нее его взгляд, призывный, затаенно-ждущий первого слова, первого шага, она, повинуясь внутреннему толчку, бросилась к нему на шею.
Кто-то постучал в дверь, и они отстранились друг от друга. На пороге стояла секретарь с папкой в руке.
— Вам пора ехать, Кирилл Иванович, здесь собраны все документы, — она протянула их ему. — Возьмите!
— У телеграфа в пять, буду ждать тебя в машине! — скороговоркой вполголоса произнес Кирилл Иванович, обращаясь к Насте.
Через несколько часов, когда они, оставив шофера в машине на обочине дороги, бродили по лесу, Кирилл Иванович с нескрываемым раздражением проклинал себя, проклинал ту некстати подвернувшуюся поездку, надолго разлучившую их. Он не сомневался, что у них сейчас было бы все по-другому, не оставь он ей времени на сомнения и раздумья...
— Девчонка ты и трусиха. К тому же тебя заедает самоанализ. Или нет, ты просто самоедка...
Не отвечая, она села на упавший старый дуб с необхватным стволом. Присел и Кирилл Иванович.
Чем больше горячился он, тем спокойнее становилась Настя.
«Как объяснить, — думала она. — Почему он, литератор, умеющий с тончайшей верностью вписать чувство любящей женщины, не понимает, что шофер, ждущий у обочины, встретит нас многозначительной ухмылкой?»
— Не молчи, Настя, скажи хоть слово. Какая преграда между нами? — спрашивал Кирилл Иванович. — Я испытываю к тебе чувство, которому в моем возрасте цены нет. Ты чуткая, ты понимаешь все. Ты видишь, я тут весь перед тобой!
Настя схватила подвернувшийся под руку сучок и, наклонившись, чтобы скрыть от Кирилла Ивановича лицо, стала взрыхлять им около своих ног слой прошлогодних листьев, испещренных солнцем и тенью от росших напротив берез. С дороги доносился шум проезжавших машин, напоминая о городе, о доме. Настя вдруг как бы со стороны взглянула на себя, одетую в светлое с кремовой каймой по подолу платье, белые босоножки на загорелых ногах со слегка запыленными пальцами. Вспомнила, с каким душевным замиранием собиралась сюда на такое, в сущности, запоздавшее свидание в ее жизни. Нет, о том, что оно запоздавшее, ей тогда и в голову не приходило. Кем была она в те минуты? Замужней женщиной? Матерью сына? Полно... так ли? Просто Настюшка Воронцова, которой от роду дай бог наскрести восемнадцать лет. Прошлого нет, все в будущем! И ее по-новому красивое в ожидании счастья лицо в ореоле светлых волос...
Настя с ужасающей ясностью поняла всю неповторимость того, что происходило сейчас между ними... Есть он и она с тоской по нему. И его слова: «Я тут весь перед тобой!..» Они дорого стоят, может быть, всей ее предыдущей жизни! Разумом она понимает это, но ничего не в состоянии изменить... такова уж, видно, у нее натура!
— Простите меня, Кирилл Иванович, пожалуйста, простите, — заговорила Настя, резко отбрасывая сучок в сторону и выпрямляясь.
Он настороженно, почти испуганно уставился на нее своими по-цыгански черными глазами.
— За что простить, о чем ты, Настенька?
— Да вот... мне не нужно было принимать ваше приглашение ехать сюда, потому что, потому... — в замешательстве она не находила слов. — Ну, короче говоря... вы верно однажды подметили, что я... я несовременная женщина! Да, мне страшно стыдно будет, — она особенно выделила слово «стыдно», — взглянуть в глаза своему сыну Леньке!
Кирилл Иванович несколько секунд с удивлением вглядывался в нее, потом взял ее руку, поцеловал в ладонь.