— Ты раз такой умный, — улыбнулся Иван, — то почему до сих пор на зарплате тут штаны протираешь?
— Потому что умный, а не ушлый, — нахмурился дежурный.
Вскоре мы распрощались, и Иван отвёз меня обратно.
Более всего страшила не колючая и тёмная неизвестность затаившейся в этих краях нечисти, но сам факт её существования в человеческом мире. Мне очень хотелось, чтобы все эти ужасные истории о встречах с неведомыми существами и будоражащими рассудок полтергейстами оставались лишь изложенной на бумаге фантазией, паранойей травмированных паникёров, но никак не частью нашей жизни.
Спал я в ту ночь плохо. Снилось, что под окнами дома кто-то бродит, хрустит твёрдым настом и бьётся об окна жутким лицом. Я поднялся с кровати, вылез в большую форточку и встретился с бледным покойником в чёрной готической пелерине. Он заговорил со мной, упал на колени, посмотрел на меня мутными стеклянными глазами и стал молить, чтобы я проснулся. А потом, поднявшись, заявил: «Ты ещё спишь, закричи и проснёшься!» И я закричал, что было силы, и вдруг подскочил на кровати, разбуженный своим же хриплым криком.
В три прихлопа нашёл на стене выключатель. И лишь когда мою комнатушку озарил свет, я смог успокоиться.
Утром Елена повела меня к дому Антона.
— Мужик властный, собственник жуткий, но толковый, попросту бросаться не станет, не бойся, — напутствовала она, когда мы стояли около калитки. И, уходя, добавила: — На жену его не заглядывайся только, ревнует страшно.
Я поднялся на крыльцо, постучал в дверь. Вышла симпатичная белокурая женщина лет сорока и впустила меня в дом.
Антон сидел за круглым столом в просторной комнате. На вид ему было около семидесяти. На его изрубленном морщинами лице оттенялись впалые бледные щёки.
Я поздоровался, старик поднялся, пожал мне руку, пригласил к столу.
— Городской? — спросил он,
— Городской, — ответил я и мельком себя осмотрел. — А как вы догадались?
— Местные ко мне не ходят, — хихикнул он, усаживаясь за стол.
Когда старик услышал о цели моего визита, уголки его губ, покрытых мелкими синими шишечками, задёргались, он расплылся в улыбке, достал папиросу и закурил.
— Язык отсохнет каждый раз одно и то же рассказывать, — начал Антон. — А толку-то?
— Думаете, раз городской, то не поверю?
— Какая разница! — отмахнулся он. — Тут дело не в деревенских обычаях, а в одной конкретной силе. Я сам полвека в городе прожил, так что же теперь? Ты думаешь, что первый ко мне с такими расспросами пришёл? Ой, малый, как тебя?..
— Вадик.
— Так вот, Вадик, новоприбывших местные шлют ко мне по одной простой причине: я видел эту силу несколько раз. И всех любопытных я делю на четыре категории. Первая — это драпальщики. От каждого шороха штаны мочат, а как про наши дела услышат, так первым автобусом отсюда, и ищи-свищи их. Чего вообще приходили… Вторая — это неверующие. Приедут, и давай мне тут в скептика играть. Был такой один, году эдак в восьмом, лыжник. На каникулы приехал после сессии, катался по полям. Я ему говорю, мол, в феврале у нас такие дела… Нельзя в общем-то тут в одиночестве шататься. Всё ему побоку. И что ты думаешь? На моих глазах гонит по полю, и вдруг раз — в воду падает, как в полынью провалился, брызги во все стороны. Я со станции выскочил, бегу, а его и нет уже, только позёмка клубится. И тишина.
Я поёжился. В комнату вошла женщина, поставила на стол сковородку макарон.
— Третья… Ой, спасибо, золотая моя, — продолжал Антон, накалывая на вилку дымящиеся спиральки. — Третья категория — это следователи. Такие, как ты. Приходят, спрашивают, пытаются всё логически осмыслить… Чёрт с вами. Ну а потом эти следаки превращаются либо в убегающих, либо в четвёртую — охотников. Это у меня категория особая. Такой один только был, муж почтальонши. Взял у деда Сашки ружьё, пошел в лес, говорил, что ему кто-то рассказал, мол, вся нечистая сила притягивается к какому-то пню, и что пень этот надо найти и сжечь. А пепел, понимаешь, разделить на две части: одну развеять по ветру, а вторую закопать. Короче — ушёл и не вернулся.