— Жутко… — Я почувствовал, как похолодели пальцы на руках.
Антон продолжал:
— Мы сюда в девяносто девятом переехали, всё тихо было. Потом пожар этот, слухи всякие… А в две тыщи втором пропала бабка. Стояла на остановке, ждала автобус. Налетел буран, смёл её куда-то, так и не нашли. Ну, это как рассказывали, я сам не видел. Две тыщи третий — опять тишь да гладь, никто и не думал, что повторится. А в четвёртом тракторист решил через поле до соседней деревни срезать. Его какая-то малютка в окно видела, говорит, ехал-ехал, и вдруг как ватой трактор облепили. Мы кабину разрыли, а тракториста нет.
— В пятом, — поддержал я, — опять ничего?
— Соображаешь, — кивнул Антон. — Ну а дальше считай: шестой, восьмой, десятый. Ещё помню, как прямо у ворот станции сцапали мужичка. Камер тогда не было ещё, их только вот недавно провели, иначе посмотрели бы, что его затянуло. Пришёл ночью, выпить хотел. Я пока туда-сюда, иду ворота открывать, а он как заорёт. Прямо в сугроб нырнул и там затих. Потом, конечно, не нашли ни тела, ни крови... Золотая моя! — воскликнул он. — Садись с нами, остынет же.
Женщина принесла банку компота и хлеб, села рядом с Антоном, утёрла вспотевший лоб.
— А это, — начал я, — дочка ваша?
Антон с женщиной переглянулись, и лица их расцвели в улыбках.
— А что, — спросил дед, — похожа? Нет, Вадик, это жена моя — Тонюшка.
— Ого, — я неподдельно удивился. Хотел сказать что-то вроде «любви все возрасты покорны», но не решился, боясь обидеть влюблённую пару.
— Красивая, цветущая, — тихо проговорил Антон и приобнял Тоню за плечи.
— Ой, не могу, — рассмеялась она, — цветущая. Седьмой десяток разменяла, скоро уж под камень ложиться…
— Чего? — не сдержался я. — Седьмой десяток?
Тоня улыбнулась:
— Пойду я за стаканами схожу.
Когда она вышла из комнаты, я со всей возможной деликатностью поинтересовался у Антона, не лукавит ли его спутница.
— В девяносто восьмом поставили Тонюшке рак, — грустно объяснил он. — Говорили, год-два — и всё, метастазы расползутся. А она у меня всю жизнь мечтала поближе к природе жить. Вот я её сюда и перевёз. В городе всё распродал, сам тут дом перестроил, сараи новые сколотил, сторожем пошёл. Тонюшка поначалу здесь так мучилась, извелась вся, на себя стала не похожа. Я все зеркала выбросил, лишь бы она собственного отражения не видела, так до сих пор новые и не поставил. А потом… Ты вот, Вадик, знаешь, что такое любовь? Я в книжке читал, что это жертва, что за любимого человека можно жизнь отдать. Но я понял так: если любишь человека, то сделаешь всё, лишь бы он жил.
— Так, — начал я в недоумении. — Вы вылечили Тоню?
— Любовь моя вылечила, — заключил Антон. — Ладно, не буду тебе нотации читать. Приехал за длинным рублём — работай Бога ради. Только смотри, февраль, как понимаешь, месяц сложный, тем более двадцать второй год на календаре. Пока очередной бедолага не пропадёт — берегись. Из десяти только двое ночью испарились, остальные — посреди дня. Иван тебя пусть на машине возит, скажи, что я наказал, а то ещё пошлёт пешком ходить. Про обходы забудь, не нужны они тебе. Весной хоть каждые пять минут обходи, а зимой посиди в тепле. От греха… Дежурного проводил — закрыл ворота и заперся в каморке. Утром дежурного встречаешь — ворота открываешь и ждёшь Ивана на машине.
— А если они на камерах увидят, что я за всю ночь ни разу не обошёл?
— Даже в голову не бери. Их никто, кроме Ивана, не смотрит.
Тоня проводила меня. На пороге я тихо, чтобы Антон не слышал, спросил у неё о секрете чудесного выздоровления. Она замялась, а затем прошептала:
— Аннушка Мазухина вылечила.
Я лишь раскрыл рот от удивления, попрощался и быстро ушёл.
День тянулся долго. От нечего делать я заглянул в магазин и встретил там старых знакомых. Елена и продавщица с интересом расспрашивали о нашем с Антоном разговоре.
— Вроде дряхлый, — отвечал я, — а болтает бодро, как молодой. Философствует, приезжих на категории делит…
Елена фыркнула.
— Это он любитель… Хотя, Вадик, что ему ещё делать? Ни сил, ни здоровья, только языком чесать и остаётся.
— А правду говорят, что у него жена в шрамах вся? — сощурилась продавщица.
Я в недоумении покрутил головой:
— Хорошо выглядит, я сначала вообще подумал, что это дочь. А вы что, её не видели ни разу?
Женщины недоверчиво переглянулись.
— Вадик, — тихо начала Елена, — а ты точно жену видел? Тоню?
Я кивнул.
— Да дочь это, небось, или внучка, — отмахнулась продавщица. — Мишка Шуруп в том году тоже девку видал. Ты на нас, Вадюша, не косись. У Антона глаз недобрый: чуть что — и сглазит. Его Тоню видели раза три за всё время, он только про неё трепаться горазд. Тоня моя то, Тоня моя сё. А полезешь расспрашивать, он как гаркнет!