Вечером мы встретились с Иваном, по уже знакомой дороге поехали к месту работы. Там он провёл мне краткий инструктаж: что делать, если вдруг почувствую неладное в работе станции и как это неладное распознать, однако мне эти знания, к счастью, ни разу не пригодились.
В первую ночь было жутко: мерещились тени за окнами и хруст снега за дверью. Погода окончательно испортилась. Душераздирающе выла вьюга, по холодному полу невидимыми аспидами носился сквозняк. Я отвлекался на чтение, пытался выбросить из головы дурные мысли и пугающие образы. Изредка выглядывал на улицу, хотел разглядеть далёкие огни села, но их от меня скрывала бушующая метель.
Однако к рабочему месту я скоро привык. Пережил пару-тройку дежурств, и страх окончательно ушёл. Январь пролетел в спокойствии. Иван исправно выплачивал деньги. Моё хорошее настроение день ото дня не менялось. От поля, окружающего станцию, больше не веяло колючим ужасом, наоборот, оно очаровало меня. Особенно по вкусу мне приходились туманные дни, когда затянутое молочной пеленой небо сливалось воедино с матово-белым морем снега, и я словно обнаруживал себя шагающим внутри облака.
В конце января я ещё раз зашёл к Антону за напутствием. Причину придумал глупую: решил узнать, брал ли тот на дежурство в феврале какое-нибудь оружие. Он встретил меня на крыльце, выслушал. Сказал, что для особых случаев на станции есть тревожная кнопка и железная дверь, поэтому серьёзное оружие ни к чему, но для собственного успокоения не возбраняется притащить что-то небольшое. Я решил взять нож. Как раз имелся выкидной.
Сам собой разговор съехал на деревенскую мистику. Тогда я, опасаясь, робко спросил:
— Послушайте… Это ведь Мазухина вам с женой помогла?
Антон еле заметно улыбнулся:
— Кто наплёл?
— Да это я так…
— Брось, — Антон тяжело вздохнул. — Только дальше не трепись никому. Я про знахарку случайно узнал. Она тут, оказывается, зло на всех держала из-за какого-то козла. А нас, представляешь, впустила, рассказала, что да как нам с Тонюшкой делать. Вытащила из неё всё… Это, наверное, болезнь Тонюшкина бегает, Вадик, людей крадёт. Я такую страшную вину за это ощущаю…
Слова точно ранили меня. На лбу выступил пот. Но Антон не заметил моего волнения. Или, может быть, он просто не подал виду.
Уже прощаясь, краем глаза я заметил в тускло освещённых сенях Тоню. Та, видимо, уже готовясь ко сну, брела, сгорбившись, в длинном ночном платьице. Она будто немного осунулась, отчего в этот раз уже не показалась мне такой привлекательной.
Первый день рокового месяца начался с визита Елены. Она пришла ко мне в дом под ручку с продавщицей, сказала, что в феврале люди стараются не болеть, и медпункт обычно пустеет, поэтому мне можно не беспокоиться и не отмечаться до марта.
Вечером подъехала служебная машина, из неё вылезли Иван с шофёром, подошли к моей двери, постучали.
Втроём мы поехали на станцию, там зашли в сторожку.
— Умотался я что-то, — пробубнил дежурный. — Весь день на иголках. — И, взглянув на нас, улыбнулся:
— Мушкетёры…
— Неспокойно как-то, — сказал Иван. — Лучше уж так, чем…
— Вот продавщица говорит, оно слабеет, — перебил его дежурный. — А страха с каждым годом всё больше. Раньше парочками ходили, теперь троечками будем. Вот Антон — мужик. Один, бывало, ходил, помнишь?
— Вот и доходился, — огрызнулся Иван. — Теперь до магазина еле-еле ковыляет. Я вообще слышал недавно, у Димки Сыча на именинах, по-моему, кто-то говорил, что Антон эту чуду-юду увидел, со страху обмочился и кое-как от неё спрятался.
— Брешут, — прокряхтел дежурный, поднимаясь. — Возраст уже не тот у деда, да и вы запугали. Я тоже много чего слыхал. Например, что у него жена прокажённая. Он её, мол, в лес водил, чтобы вылечить от чего-то, а теперь дома прячет, чтоб никто у неё на руках шрамов и знаков сатанинских не видел.
— Да нет у неё шрамов, — заступился я.
— Ну вот и я о том же, брешут. — Дежурный открыл дверь и недовольно цокнул языком.
— Сиди тут, — наказал мне Иван. — Мы ворота сами закроем.
И они вместе покинули сторожку.
Я несколько раз проверил, заперта ли дверь. Сидел с полчаса, складывал и раскладывал нож, размышлял, что в январе совершенно не беспокоился о безопасности, а теперь — что было бесспорно глупо — собрался использовать нож против неведомой силы.