— А-а-а-а… — Всё вдруг завертелось и замелькало, — он терял сознание. Картинка мира неожиданно исчезла, и, как во сне, перед глазами замелькали образы: старый бревенчатый барак, строительный мусор, битые стёкла и бутылки на полу, Роберт в окружении охраны, пистолет, к которому прикручивается глушитель, потом кровь, четыре трупа на полу, полные ужаса глаза Ромы, затем Полковник – начальник тюрьмы, шприц, делающий ему инъекцию, он сам привязан к кровати и неожиданно профиль девушки в каре, её бледное лицо и красные губы.
Паша открыл глаза. Он был в машине один — Рома, по всей видимости, сбежал. Судя по всему, он был в отключке минут десять.
“Ладно, рассиживаться времени нет, — подумал Паша и завел машину, — Чем-то меня на тюрьме накачали — видимо, отходняк от наркотиков”.
Он выехал со двора и поехал в противоположный конец города. Миновав большую промзону завода, тянущуюся вдоль дороги на многие километры, машина свернула в частный сектор. Старенькие дома соседствовали с большими особняками из красного кирпича. Проехав по узким улочкам, Паша остановился возле старого, покосившегося бревенчатого дома с резными наличниками на окнах, на котором ещё каким-то чудом держались остатки старой краски. Паша некоторое время сидел в машине и смотрел на домик, который вдруг стал маленьким, а ведь когда-то, в детстве, он казался ему таким большим. И черёмухи больше нет, на которой они сидели с ребятнёй днями напролёт. Он вспомнил, как из самодельных рогаток и самострелов тренировались стрелять по консервным банкам, потом научились делать поджиг и впервые с помощью него попытались совершить первое ограбление, и как уехали "по малолетке" те, кому было уже по шестнадцать лет, а он в четырнадцать лет впервые отсидел три месяца в СИЗО (тогда мать быстро поседела, пока искала адвоката и шло следствие), и где он завел связи с криминальным миром, и пошло-поехало.
Потом первый срок в восемнадцать лет за вооруженное ограбление коммерсанта. Три года на крытке, потом, когда он вышел, выяснилось, что практически все его кореша погибли — кто в разборках местных ОПГ, кто от наркоты. Но после связей на зоне он остановиться уже не мог, и сейчас, в свои двадцать пять лет, ему казалось, что он уже слишком долго коптит небо.
Паша вышел из машины и, подойдя к деревянным воротам, повернул ручку. Дверь со скрипом открылась, и он вошёл внутрь. На дворе давно не наводился порядок — трава выросла, стены построек во дворе давно покосились, крыльцо дома сильно просело. Паша открыл дверь и вошёл сначала на веранду, а потом внутрь дома. Внутри было тихо — слышно только, как кто-то шуршит на кухне. Паша прошел дальше и увидел, как за большой белёной печкой мать возилась по хозяйству.
Паша облокотился на печку и наблюдал, как мать что-то перекладывает: достаёт и убирает посуду и что-то бормочет тихонько под нос. Он с горечью обратил внимание, как она ещё больше постарела и как-то стала ещё меньше, ещё больше ссутулилась: цветастый платок, вязаная кофточка, на ногах тёплые тапочки.
— Мам, — ласково позвал он её и улыбнулся.
Старушка повернула голову, и, увидев сына, её лицо засияло.
— Сынок, — она бросилась к нему, и Паша, сделав шаг навстречу, обнял мать.
— Ты так тихо вошёл, — начала лепетать она, — я тебя даже не слышала. Что-то в последнее время стала плохо слышать — видимо, старость всё-таки добралась и до меня. Ну что же ты как всегда нежданно-негаданно, я не знаю, чем и накормить тебя? Вот щи есть вчерашние, и давай я блины хоть нажарю на скорую руку? Знала бы, я бы печку затопила и пирожков напекла бы тебе, как ты любишь.
Старушка засуетилась и бросилась хлопотать и делать сразу несколько дел одновременно: то чайник ставить, то кастрюлю на плиту, то тесто месить.
— Мам, да успокойся ты — я ненадолго, — попытался утихомирить её Паша, — Чай попью и поеду.
— Как это чай попью? Что значит чай попью? — лепетала мать, — Никуда не поедешь, пока не поешь. Давай скидывай куртку — что ты как чужой стоишь?
Паша снял куртку, повесил на вешалку и прошел в зал. Там всё было так, как в детстве — чисто и аккуратно. Сервант с хрустальной посудой, которую никогда не доставали, старый коричневый шкаф с закруглёнными краями, телевизор на тумбе, накрытый белой расшитой салфеткой, стол, покрытый бархатной скатертью с бахромой, диван и чистые белые занавески на окнах.
Паша подошёл к буфету, на котором стояли фотографии в рамках: чёрно-белая фотография матери в молодости, его школьная фотография, заботливо вставленная в рамку, и единственная фотография его отца. На чёрно-белой карточке отец в пиджаке, фуражке, из-под которой торчит молодецкая чёлка, смотрит с небольшим прищуром и еле заметной улыбкой. Его отца убили, когда Паше было всего четыре года. По рассказам матери, он только вышел из тюрьмы и хотел завязать с блатной жизнью, но его невзлюбили на заводе, куда он устроился слесарем, и после очередной стычки подкараулили втроём ночью, когда он шёл со смены, и пырнули ножом. Отец умер от потери крови — его нашли только утром.