— Хорошо, — кивнула Лелька. — Не буду вызывать ОМОН. А сколько эти твои дополнительные занятия стоят?
— Мам, ты что, заболела? Гоголь же принципиально денег не берет. Он даже с парнями из других школ бесплатно занимается, если считает, что у них есть шанс в нормальный вуз поступить. И тоже бесплатно. А уж с нами-то сам бог велел. Я же на предстоящей олимпиаде — золотая надежда лицея! Представляешь, стану чемпионом России!
— Хвастун ты, Макс. — Лелька засмеялась. — Не кажи гоп, пока не перепрыгнешь. Ты еще подготовься сначала к этой самой олимпиаде.
— Теперь точно подготовлюсь, — убежденно сказал сын, — раз Гоголь индивидуальные занятия предложил, то это уже высший класс. Он редко кому предлагает.
— Значит, ты особенный, — горделиво заключила Лелька и снова чмокнула не успевшего увернуться сына в затылок. — Иди собаку кормить, а то мы тут стоим, как неродные, в прихожей, а он пустыми мисками гремит. — Появившийся в кухонном проеме пес действительно уже смотрел на них укоризненно.
Проконтролировав процесс кормления собаки и быстренько спроворив ужин Максиму, Лелька поднялась к себе в спальню. Уставшие за день от беготни на каблуках ноги гудели. Каблуки Лелька носила принципиально. Это было ее секретное оружие, с помощью которого она покоряла мир, нанизывая на тоненькие шпильки мужские сердца и пронзая завистью женские души.
Впрочем, все ее подруги поступали точно так же. Невозможно было себе представить, к примеру, Инну Полянскую в балетках или ботинках на толстой подошве. Она даже гуляла исключительно на тоненьких шпильках, балансируя на льду, как заправский канатоходец, «упадет-пропадет». До такого «беспредела» Лелька, конечно, не доходила, имея в хозяйстве запас кроссовок и «снегоходов», но надевала их исключительно на дачу или на зимние прогулки. На работу она ходила только на каблуках, считая их обязательным элементом делового дресс-кода. Даже к креслу вставала не в удобной, а в красивой обуви, считая, что внешнее совершенство — обязательный атрибут успешного, а главное, дорогого стилиста.
Сегодняшний день выдался суматошным, а потому ноги действительно устали. Стянув юбку и блузку, она надела огромный махровый халат, который обожала, закинула ноги на подушку, чтобы было повыше, и стащила с тумбочки клоуна.
Клоун был особенным. Мама сшила его из своего старого банного халата, когда Лельке было года три, а может, четыре. Халат был голубой, в белых облаках. От старости голубой тон слегка полинял и выцвел, но это все равно был самый красивый клоун на свете.
Ни у кого не было таких игрушек, как у нее. Мама всегда шила их своими руками из тряпок, которые попадались под руку. Клоуна Лелька любила особенно. Долгие годы их детства он был предметом особой зависти ее подружки Алисы.
Алиса как-то целый месяц канючила, пытаясь уговорить свою маму сшить ей такого же клоуна. Но мама отмахивалась, указывая на целую колонну кукол, плюшевых мишек и других игрушек, купленных в «Детском мире» и привезенных папой из-за границы. С ее точки зрения, не было никакой необходимости шить игрушки своими руками.
У Лелькиной мамы денег на магазинные игрушки не было, поэтому и выходили из-под ее рук веселые лопоухие собаки, задумчивые медведи, и вот этот мудрый, чуть печальный клоун, знающий о жизни что-то особенное. Именно ему Лелька нашептывала свои девичьи секреты, чтобы не волновать маму. У него спрашивала совета, принимая трудные и не очень решения.
Другие игрушки за долгие годы куда-то канули, а клоун остался, трепетно хранимый и заботливо перевозимый с квартиры на квартиру в отдельном полотняном мешочке. В нем она его и стирала, оберегая старую махровую ткань, которая уже истончилась настолько, что распадалась на отдельные ниточки. Из голубого клоун окончательно стал белым, даже сероватым, но это все равно было самое лучшее и самое надежное средство утешения и поднятия настроения.
Жил он на тумбочке у изголовья кровати. Лелька и сама не могла сказать, почему именно сейчас она нуждалась в старой игрушке. Ей не было ни грустно, ни тревожно, ни одиноко. Тем не менее она любовно перебирала пальцами старенькую махру, разглаживала пуговки на клоунском костюме, заглядывала в бусины-глаза.
Ее мысли, как она внезапно обнаружила, вертелись вокруг кинолога Дмитрия Воронова. Чем-то он зацепил ее. Высокий, неулыбчивый, даже хмурый мужчина с нелегкой, как она понимала, судьбой. В его жизни была трагедия, и, как полагала Лелька, даже не одна. Но он привлекал ее не своим трагическим образом, да и не было в его облике ничего трагического, а чем-то неуловимо мужским, надежным, обстоятельным, спокойным.