Лельку передернуло.
— Нет, ну что у нас за страна такая! — возмутилась она. — Вот скажи ты мне, как можно давать работать с детьми человеку с такими наклонностями? А детей усыновлять? Ведь это же преступление! То-то я еще удивлялась, что в лицей только мальчиков берут. Как будто талантливых девочек в городе нет или развивать их не нужно. Ну ладно бы еще это военная школа была или кадетский корпус, тогда понятно. А тут лицей. В нем так-то все равны. И мальчики, и девочки.
— Так-то он на людей не бросается, — сказала Наталья. — Тем более на детей. Я тоже про его, м-м-м, увлечения слышала. Но он себя в руках держит. Учеников не щиплет и в отдельный кабинет не водит. А что он там в свободное от работы время делает, никого не касается. А педагог он хороший и организатор сильный. Что ж, охоту на ведьм устраивать из-за того, что у него ориентация нетрадиционная?
— Как говорила Раневская, своей задницей каждый вправе распоряжаться по собственному усмотрению, — сердито сказала Лелька. — Но разрешать ему делать учебное заведение для мальчиков было нельзя. Смешанную школу нужно было делать. Чтобы формировать у детей правильные модели сексуального поведения. Вот знаете, пусть я ханжа с устаревшими взглядами, но мысль, что мой сын учится в школе, где директор — педофил, мне не нравится. Ну тебя, Инка, зачем ты мне рассказала! Теперь буду думать, чем он там с Максом на дополнительных уроках занимается.
— Да ладно тебе, — махнула рукой Инна. — Предупрежден, значит, вооружен. А с чего эти занятия вдруг всплыли? Никогда ведь ты не говорила ни о каких дополнительных занятиях.
— Макс пришел и сказал, что Гоголин предложил заниматься после уроков. По его словам, такое частенько бывает. Он даже со старшеклассниками из других школ занимается, не только с лицеистами, если считает, что у них есть способности, которые можно развить. Занятия с ним — гарантия поступления в любой вуз.
— А вот это интересно, — пробормотала Инна. Так тихо, что ее никто не услышал. — Гоголин занимается с юношами из других школ. Очень интересно. — Лицо у нее стало задумчивым, но спустя минут десять она тряхнула головой и снова включилась в общий женский треп.
Домой Лелька вернулась в приподнятом настроении. Встречи с подругами всегда заряжали ее позитивом, которого хватало на много дней вперед. Она очень их любила, своих подруг. Таких разных и в то же время схожих своим вкусом к жизни. В их компании она чувствовала себя собой. Ей не нужно было выпендриваться, держать спину, а вместе с этим марку и фасон, не нужно было убеждать, что она чего-то стоит и с ней можно иметь дело. Здесь ее принимали любой, потому что помнили кто-то с детства, кто-то с юности, знали как облупленную и любили.
Макса и Цезаря дома не было.
Не вернулись с прогулки, поняла Лелька. Насыпав корма в собачью миску, чтобы сократить минуты ожидания ужина, она поднялась наверх переодеться. Внизу хлопнула входная дверь, зацокали лапы по кафельной плитке пола, звякнул карабин на снимаемом поводке. Тридцатикилограммовая туша ринулась к вожделенной миске. Шагов Максима почему-то было не слышно.
Убрав одежду в шкаф и распустив узел на затылке, чтобы дать волосам отдохнуть, Лелька спустилась на первый этаж и обнаружила сына сидящим на корточках в прихожей. Он плакал.
— Что случилось? — встревожилась она. — Тебя кто-то обидел? — Сын замотал головой.
— Цезаря? — Он снова сделал отрицательный жест и расплакался теперь уже в голос, как маленький. Лелька села рядом с ним, прямо на пол, притянула к груди его голову и ласково погладила по хохолку на затылке. — Сыночек, расскажи мне, что произошло? Из-за чего ты так расстроен?
— Бред. — Сын задыхался от слез, поэтому слова у него выходили неразборчиво. — Бред — это собака моего нового друга Сереги. Лендзир, помнишь, я тебе говорил?
— Помню. Я всегда очень внимательно тебя слушаю. Что с ним случилось?
— Он умер. Погиб. Его отравили эти проклятые догхантеры. Серега сегодня утром вывел его погулять, и он съел сосиску на улице. Представляешь, обычную сосиску. Она на земле валялась. Серега не успел ее отобрать. А потом они пришли домой, и Бреду стало плохо. Он умирал у Сереги на глазах, понимаешь, мама! Родители уже на работу ушли. И Серега был дома один. И не знал, что делать. Он звонил в ветеринарку, но там сказали, что они на дом не выезжают. И он лежал и умирал. А Серега ничем-ничем не мог ему помочь! Только смотрел, как Бред мучается. У него судороги были. А потом он умер. Час всего прошел, представляешь! Это такая была собака, такая собака! Красавец, умница… Он к Сереге никого не подпускал, не то что Цезарь, который вообще все человечество любить готов. А теперь его нет. Они его с папой похоронили. Специально на дачу ездили. И Серега пришел в парк сказать мне, что они с Бредом больше не будут с нами гулять. — Максим снова горько расплакался.