Засыпая, Лелька все смотрела на таинственную лесную гостью и, просыпаясь, первым делом смотрела на елку, распушившуюся за ночь. Сунув ноги в обрезанные валенки (полы в их комнате всегда были просто ледяные), Лелька бежала к елке, с замиранием сердца заглядывая под нижние лапы. Там всегда лежали тоже привезенные дедом и тихонько переданные маме гостинцы — оранжевые мандарины, запах которых смешивался с ароматом хвои и сводил с ума, леденцовые петушки на палочке, шоколадка и кастрюлька с мочеными яблоками.
Яблоки, которые росли в их деревенском огороде и которые бабушка замачивала в огромной дубовой бочке, Лелька обожала. Не было для нее вкуснее лакомства, чем скользкое, чуть соленое яблоко, антоновка, которую она ела, читая книжку. Сок стекал по подбородку, оставляя на страницах мокрые разводы. Все ее детские книжки были в этих соленых разводах, но мама никогда ее за это не ругала, справедливо полагая, что удовольствие, получаемое за чтением, разрушать нельзя.
Максиму Лелька тоже всегда ставила живую елку. Конечно, стояла она гораздо меньше, чем искусственная, и иголки потом приходилось выметать чуть ли не до мая, но Лелька была тверда и несгибаема — Новый год нужно встречать у живой елки. И все. Без вариантов.
В этом году из деревни уже тоже была доставлена елка. Крайне удачная, как поняла Лелька при первом же взгляде на нее. Это была верхушка большой ели, ровная, пушистая, неохватная, усыпанная прямо-таки гроздьями шишек. Она занимала половину тридцатиметровой гостиной и украшена была по высшему разряду. Каждый год Лелька покупала новые елочные игрушки, увеличивая свою и без того богатую коллекцию.
В ее детстве не было ни таких игрушек, ни денег, чтобы их покупать. Елку украшали бумажными бусами, собственноручно склеенными из колечек цветной бумаги, пряниками, конфетами, которые после Нового года полагалось съесть, картонными человечками, купленными в «Детском мире».
Сейчас на Лелькиной елке мигали всеми цветами радуги шесть елочных гирлянд, красовались стеклянные шары и фигурки ручной работы, стоившие целое состояние. Пластмассовых китайских игрушек Лелька не признавала.
На даче они наряжали елку во дворе. И для нее она собирала другую коллекцию, не менее дорогую — деревянные винтажные фигурки, частенько тоже расписанные вручную, в том числе и довольно известными художниками. От разорения Лельку спасало то, что о ее увлечении, переходящем в безумие, знали все клиентки и целый декабрь дарили ей эксклюзивные елочные игрушки. Подлизывались. Любовь Молодцова была очень хорошим мастером, угодить которой хотели все.
Вернувшись вечером с работы, она разделась, пошуровала в холодильнике, с тоской понимая, что есть нечего, и отметая мысль о пельменях, как неконструктивную, налила себе чаю, достала из плетенки на столе обожаемый с детства твердый ванильный сухарь и прошла в гостиную, к елке.
С ногами забравшись на широченный угловой диван, она смотрела на мигающие огоньки и думала, что жизнь, в общем-то, довольно хорошая штука. Хлопнула входная дверь. С прогулки вернулись Максим и полностью поправившийся Цезарь. Радостно виляя хвостом, он забежал ее поприветствовать и тут же умчался на кухню, к заветной миске с кормом.
— Привет, мам. Медитируешь? — В гостиной появился сын. Она приглашающе похлопала по дивану рядом с собой:
— Ага, посиди со мной.
Максим плюхнулся на диван и потерся лбом о ее завернутое в махровый халат плечо.
— Устала?
— Да нет, ничего. Клиентов, конечно, ужас сколько. Все хотят встретить Новый год во всеоружии. Но я привычная, ты же знаешь.
— Знаю, ты у меня молодец, мам.
— А у тебя что нового?
— Ой, мам. — Сын оживился, вспомнив что-то смешное. — У нас новый препод появился. По литературе. Смешной, не могу. Толстый такой, важный. На разжиревшего и постаревшего Одина похож. Ну, помнишь, героя скандинавского эпоса. Блондин, только уже поседевший. По-моему, он нас боится.
— А чего вас бояться? — удивилась Лелька. — Вы ж в отличие от учеников обычных школ уроки не срываете. И вроде бы понимаете, что даже в вашем биологическом классе литература не лишняя. Тем более что выпускное сочинение снова надо писать.
— Мам, ну, конечно, мы мирные, — согласился Максим. — Просто он вообще не знает, как себя с нами вести. Он к нам из института перешел. Там его на пенсию выперли, а он какой-то старый друг Гоголя, поэтому тот его к нам и пристроил. Он нам сразу, на первом же уроке, начал Мандельштама читать. Представь, как парни ржали. Это ж так несовременно!